Юрия Казакова едва ли можно назвать «железнодорожным писателем», но он был подлинным поэтом «чугунки» в тех эпизодах, когда герои его путешествовали в поездах. Он вернул «дорожному жанру» поэзию и тонкий психологизм, свойственные некогда Тургеневу, Чехову и Бунину, которых не без оснований считают литературными учителями Казакова.

Возьмем лишь одну деталь из рассказа Казакова «Адам и Ева» (1962). Герой, молодой, но крепко пьющий художник Агеев, пришел на вокзал встречать свою возлюбленную. С уверенностью можно сказать, что перед нами классическое использование вокзального сюжета: не проходная встреча или проводы, а рассказанная всего двумя предложениями история разочарования героя в жизни. Он не бьет себя в грудь, не говорит напыщенно: «Все суета сует и томление духа», он просто не ощущает чудесной «бродяжьей тоски», неясного ожидания счастья при виде блестящих рельсов, пахнущих мазутом шпал, и это много горше значительных монологов об утрате смысла жизни.

Один из первых рассказов Казакова – «На полустанке» (1954) – «железнодорожный» от начала до конца. На станции Лунданка, в глубине России, деревенская девушка провожает парня. Он штангист, уезжает в город делать, как сейчас говорят, спортивную карьеру. «Я в область явлюсь, сейчас мне тренера дадут, опять же квартиру...» В общем, отправился человек в поход за счастьем. Это был первый после эпохи Сталина исход молодежи из деревни. Уже окончательно сформировалась созданная после войны Василием Сталиным массовая система советского профессионального спорта («любительские» выступления, за которые платили армейскую или профсоюзную зарплату, премии «в конвертах», поощряли квартирами, машинами), дающая возможность выдвинуться здоровым парням из глубинки, наследовавшим от своих предков-землепашцев недюжинную силу. «Как они там живут? – с пренебрежением говорит о своих коллегах-горожанах будущий рекордсмен. – Тренируются... А у меня сила нутряная, ты погоди маленько, я их там всех вместе поприжму. За границу ездить буду, житуха начнется – дай Бог. Н-да... А к тебе приеду... Я потом это... напишу...» Но он не приедет больше к ней никогда и ничего не напишет. Идя к поезду, парень в мыслях уже очень далеко от деревни, от девушки, которую твердо решил бросить, она же думает только о нем: «Ты там берегись, слишком-то не подымай... А то жила какая-нибудь лопнет...» До отхода поезда остается несколько секунд. Казаков мастерски использует это до предела сконцентрированное время для развязки рассказа: «Под вагонами зашипело, сдавленно крикнул впереди паровоз, и так же сдавленно отозвалось из леса короткое, глухое эхо. Вагоны едва уловимо тронулись. Заскрипели шпалы. Парень стоял на подножке, хмуро смотрел на девушку, потом покраснел и негромко крикнул:
– Слышь... Не приеду больше! Слышь...»

Казакову удавалось показать с помощью железной дороги потаенные движения человеческой души. Для атмосферы его рассказа «Долгие Крики» (1966) весьма важна экспозиция, когда герои-охотники еще едут в поезде.

«И тронулись в путь мы втроем.
Есть в прощании, в предотъездном волнении, в счастье перед дальней дорогой один миг, когда тебя, будто ножом, полоснет мысль...
И мы все смотрели назад, стояли на вагонной площадке, плечом к плечу, напирая на проводницу, тянулись – глядели, как все прощальней и слабее машут нам с перрона, как уходят они от нас на какой-то срок нашей ничтожно короткой жизни».

Как и у Бунина, тема железной дороги у Казакова тесно переплетена с темой любви. Первый поцелуй на заснеженной пригородной платформе, расставание навсегда у поезда дальнего следования («Голубое и зеленое»). И целая жизнь – между электричкой, увозящей героев в такое близкое, кажется, счастливое будущее, и скорым поездом на Север, перечеркивающим это будущее. Может быть, поэтому электрички, особенно зимние, были как-то ближе, роднее Казакову и его героям. Это особый, замкнутый, интимный, светлый, теплый мир. «Вдали слышен низкий гудок, сверкает ослепительная звездочка. Подходит электричка. Через минуту мы входим в светлый и теплый вагон, со стуком захлопываем за собой дверь и садимся на теплую лавочку... Лиля молчит и всю дорогу смотрит в окно, хоть стекла замерзли, на дворе ночь и решительно ничего нельзя увидеть».

Пожалуй, мало кто из современников Казакова умел так проникновенно писать о пригородных поездах, станциях, обо всем связанном с ними мире. Особенно ярко проявилось это в рассказе «Двое в декабре» (1962). «Мимо проносились скрипучие деревянные, засыпанные снегом платформы. На платформах иногда попадались фанерные буфеты, все выкрашенные в голубое, с железной трубой над крышей, с голубым же дымком из трубы, и он думал, как хорошо сидеть в таком буфете, слушать тонкие посвисты проносящихся мимо электричек, греться возле печки и пить пиво из кружки. И как вообще все прекрасно: какая зима, какая радость...» Я хорошо помню с детства эти дощатые буфеты с печками, неведомо куда исчезнувшие в конце 60-х годов. Сначала на домиках появились ржавые амбарные замки, а потом пропали и сами домики. Тогда же перестали топить печки в станционных вокзальчиках, и пришли они от того в запустение.

Но неповторимый мир пригородных поездов еще существует, и он такой же, как описан у Казакова (если, конечно, есть свет и тепло в вагонах): «В вагоне электрички было тесно от рюкзаков и лыж и шумно: все кричали, звали друг друга, с шумом занимали места, стучали лыжами. Окна были холодны и прозрачны, но лавки с печками источали сухое тепло, и хорошо было смотреть на солнечные снега за окнами, когда поезд тронулся, и слушать быстрое мягкое постукивание колес внизу» («Двое в декабре»).

Юрий Казаков прожил всего 55 лет, вдвое короче была его активная литературная жизнь. Все написанное им умещается в одном средних размеров томе. Казаков промелькнул перед нами, как поезд с круглым красным щитком на буфере из его раннего рассказа «На полустанке». Лучше, чем написал об этом сам Казаков в рассказе «Кабиасы» (1961), не скажешь: «Он, будто сверху, с горы, увидел ночные поля, пустынные озера, темные ряды опорных мачт с воздетыми руками, одинокий костер и услышал жизнь, наполнявшую эти огромные пространства в глухой час».

Андрей ВОРОНЦОВ.