Одним из произведений, принесших Чехову известность, был «Злоумышленник» – история о том, как крестьянин Денис Григорьев отвинчивал гайки, которыми рельсы прикрепляются к шпалам, а из гаек делал грузила для рыбной ловли.

Судебный следователь говорит Денису: «А отчего, по-твоему, происходят крушения поездов? Отвинти две-три гайки, вот тебе и крушение!» Эти доводы не производят впечатления: «Ежели б я рельсу унес или, положим, бревно поперек ейного пути положил, ну тогды, пожалуй, своротило бы поезд, а то... тьфу! Гайка!» «Да пойми же, гайками прикрепляется рельса к шпалам!» – теряя терпение, взывает к разуму Дениса следователь. Здесь наступает самый смешной и психологически яркий момент рассказа. Григорьев, уже скучая от несообразительности следователя, снисходительно поясняет: «Это мы понимаем... Мы ведь не все отвинчиваем... Не без ума делаем... понимаем...»

За этим «не все отвинчиваем» – целые века специфических взаимоотношений государства и народа на Руси, когда государство, взваливая на народ многочисленные повинности, формально не оставляло ему лазеек для личного обогащения, но неформально посматривало сквозь пальцы, если мужик, перевозя, скажем, казенные бревна, сваливал одно у своего двора.

Чехов написал с дюжину произведений, действие которых происходит на железной дороге, но только в ранних юмористических рассказах использовал «чугунку» ради сюжета. Он никогда не прибегал к ней как образу, за исключением, быть может, рассказа «Жалобная книга» с его знаменитым: «Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа».

Чехов переносит действие на железную дорогу точно так же, как перемещает его в церковь, больницу, судебное присутствие, крестьянскую избу, господский дом, квартиру чиновника, купеческую лавку, каюту парохода, пролетку извозчика, конную подводу или – просто на природу. Что бы он ни описывал, интересуют его главным образом люди, а все остальное – лишь фон, на котором ему легче показать многообразие человеческих характеров. Тем не менее мастерство, с которым Чехов выписывал любой фон, сделало его железнодорожные сюжеты весьма запоминающимися. Немало в них и просто познавательного.

Из «Анны Карениной» мы знаем, что в середине 70-х годов XIX века служить в частных железнодорожных ведомствах стало выгоднее, чем на государственной службе, а уже через 20 лет, когда была написана чеховская повесть «Моя жизнь», железнодорожные инженеры стали одними из самых богатых людей в России. Где бы ни строил инженер Должиков железную дорогу, обязательно прикупал в тех краях по два-три больших имения, ибо полагал, «что держать деньги в земле выгоднее, чем в бумагах». При этом Должиков постоянно подчеркивает: «За меня никто не хлопотал-с. Прежде чем мне дали дорогу, я ходил машинистом, работал в Бельгии, как простой смазчик-с». Однако «пролетарское» прошлое, как это часто бывало с русскими капиталистами (в том числе и нынешними), вовсе не прибавляет Должикову демократизма. Да, он ходит от станции в усадьбу пешком, самолично отстукивает из конторы телеграммы, но это, скорее, от избытка энергии. «Он всех простых людей почему-то называл Пантелеями, а таких, как я (Мисаил Полознев, герой «Моей жизни». – А.В.) и Чепраков, презирал и за глаза обзывал пьяницами, скотами, сволочью. Вообще к мелким служащим он был жесток...» И впрямь, на государственной службе Мисаила готовы были держать «только из уважения к его почтенному батюшке», архитектору, а Должикову плевать на уважение, на местные авторитеты, он никого не будет держать «за здорово живешь» даже телеграфистом. Должиков отличается от городских старожилов кипучей предприимчивостью нового русского того времени, но это чисто психологическое отличие, в остальном он, по мнению Мисаила, точно такой же, если не хуже, как отцы города. Например, нечист на руку... Чтобы дорога подходила к самому городу, инженеры «просили взятку в пятьдесят тысяч, а городское управление соглашалось дать только сорок, разошлись в десяти тысячах», и в итоге вокзал строился в пяти верстах от города.

Но самый, пожалуй, блестящий рассказ Чехова о железной дороге – это «Холодная кровь». Осведомленность писателя вплоть до мельчайших технических деталей поражает. Оказывается, до революции «на многих дорогах во избежание несчастных случаев запрещалось держать в вагонах сено, а потому живой груз во все время пути оставался без корма».

Скотопромышленник Гаврила Малахин и его сын Яков везут в столицу на продажу восемь вагонов быков. Дорога, очевидно, не такая уж долгая, но стоило товарному составу с быками один раз опоздать, ему «дали другой номер» – он теперь обязан пропускать все встречные поезда. Дорога затягивается на четверо суток, быки стоят в вагонах непоенные, некормленные... Малахин, боясь, что они начнут дохнуть, дает обер-кондуктору взятку – десять рублей. Поезду возвращают его номер, но он не едет, а как-то странно движется сильными рывками, отчего быки падают друг на друга. Малахин быстро соображает, что обер-кондуктор не поделился с машинистом, и посылает Якова с тремя рублями к паровозу. Поезд теперь идет нормально, но... только до следующей станции. Здесь Малахины узнают, что «их номером» отправился ночью другой поезд. Гаврила снова лезет в карман и, совершенно не скрываясь, подает двенадцать рублей начальнику станции. Тот, тоже не таясь, «грациозно» сует их себе в карман и делает под козырек. Составу с быками теперь присвоен «воинский номер», ему везде обязаны давать «зеленый свет». Гаврила Малахин доволен. Но на следующей большой станции он обнаруживает, что его восемь вагонов прицепили к другому поезду. Прощай, «воинский номер»... Поезд приходит в столицу только еще через двое суток – вероятно, столько же он ехал бы и в том случае, если бы Малахин вовсе не давал взяток и не «менял номеров».

Все основное действие рассказа происходит на железной дороге, но лишь в конце понимаешь, что он вовсе не о «чугунке», не о безобразиях на ней. Сделано это Чеховым мастерски, всего одной фразой. Малахинских быков гонят на бойню, равнодушный погонщик бьет их по спине палкой. «Бык споткнется от боли, пробежит шагов десять вперед и поглядит в стороны с таким выражением, как будто ему совестно, что его бьют при чужих людях».

Чехов – грустный писатель, и картины железной дороги, созданные им, тоже грустны. Символично, что его смерть тоже оказалась неким образом связана с «чугункой». Горький вспоминал: «Гроб писателя, так «нежно любимого» Москвою, был привезен в каком-то зеленом вагоне с надписью крупными буквами на дверях его: «Для устриц». Часть небольшой толпы, собравшейся на вокзал встретить писателя, пошла за гробом привезенного из Маньчжурии генерала Келлера и очень удивлялась тому, что Чехова хоронят с оркестром военной музыки».

Кажется, что об этих похоронах написал сам Чехов.

Андрей ВОРОНЦОВ.