Загорелось глубокой ночью. Зимой. Мне было около десяти. Мачеха разбудила меня сбегать посмотреть не отелилась ли корова.
      Ночь была морозной и темной. Не совсем проснувшийся, я уловил запах гари, когда добежал уже до середины двора - повернул голову и увидел огонь.
      Магазин СМУ был расположен от нас через забор. Горел его деревянный склад. Промежуток между боковой стеной склада и нашим сараем был забит сеном. Коснись огонь сена - сгорит не только наш сарай, но и все остальные, стоявшие один к другому впритык по всей длине улицы.
      Народ сбежался мгновенно, но погасить пожар подручными средствами было уже невозможно.
      Я стоял на сугробе в огороде, метрах в тридцати, стерег, чтоб не разбежался согнанный туда из сараев скот. Огонь меж тем охватил уже весь склад. Сено уже дымилось. Ко всему внезапно налетел ветер. Факел пламени резко наклонился в сторону сенника, полетели искры, кто-то бросился гасить их, кто-то закричал. Закричал и я.
      Все, что я знал к своим десяти годам о Боге, сводилось к тому, что слово такое действительно существует - попадалось иногда в книжках. И, тем не менее, закричал я действительно к Нему. Отсутствие знаний о Боге не исключает знание Бога - запрокинул голову и закричал прямо в небо: "Бог! Сделай, чтоб сено не загорелось!" Закричал мысленно, но изо всех сил, на какие был способен.
      Каким-то краем сознания тогда же успел заметить про себя одну особенность: небо оказалось невероятно низким и черным. И чернота была необыкновенной, как в плесах - густой, как будто замершей, но в глубине своей живой и движущейся. И еще было много звезд. Невероятно больших и молочно-белых. И со светом не из себя, как обычно, а внутрь себя. Впечатление было такое, словно всегда высокое небо на какую-то секунду оказалось лежащим прямо на земле.
      По длительности это был какой-то миг. По сути - что-то похожее на выход за пределы себя, секундный приступ, очнувшись от которого, я тут же снова переметнулся всем своим существом в пожар, в его гул и суматоху. И допускаю, что окажись в тот момент кто-либо рядом со мной и напомни мне о моем, имевшим место не более как мгновение назад, вопле, я бы поклялся, что ничего подобного не было. И отрицал бы все не потому, что не хотел бы в этом признаться, а только из-за того, что уже в следующий миг после вскрика абсолютно ничего не помнил. Все словно бы стерлось, мгновенно уничтожилось, в действительности же только забылось, надолго, на целых два десятилетия.
      А сено не загорелось: чему быть - того не миновать. Уже в следующую секунду после моего крика что-то произошло. Разом исчез ощущавшийся даже мною, отстоявшим от пожарища на столь отдаленном расстоянии, жар. Факел пламени сначала выпрямился, затем повалился в противоположную сторону и стал стремительно опадать.
      Потом говорили всякое. И что случайно переменился ветер. И что товара на стеллажах в этой стороне, к нашему сену, было поменьше. И про растаявший на скирде снег. Работая впоследствии следователем, я провел по разным делам десятки пожаротехнических экспертиз. Объяснить то невозгорание нашего сена известными законами физики невозможно. И большинство в конце-концов тогда так и признало: "на кота широко, на собаку узко" - чудо.
      А лично мне тогда было абсолютно без разницы: ветер ли, чудо ли - мы не сгорели. Мои кролики-велики остались целыми, а что до остального, то меня оно, как я считал, совершенно не касается… А сегодня в акафисте читаю: "иде же Бог хочет - побеждается естества чин".
      С той ночи прошло двадцать три года. Последнее заседание суда состоялось 7 сентября. За разбойное нападение, сопряженное с убийством кассира и сопровождающего его лица, я был приговорен к смертной казни, брат - к 13 годам лишения свободы. Потом все одним кадром: аплодисменты части зрителей (очень неожиданные), последние поручения брату, возвращение из суда в СИЗО в "стакане", сбривание усов (тоже почему-то удивившее), переодевание, камера смертника № 37. Уже хорошо знакомая.
      … Это было в начале восьмидесятых. В составе бригады я расследовал дело о хищении бриллиантов. Обвиняемых было около двухсот человек, дело в суд направлялось по мере расследования отдельных эпизодов. То есть, в то время, как в отношении отдельных лиц все еще продолжалось следствие, в отношении других были уже вынесены приговоры. Четыре из них - к исключительной мере.
      Однако в связи с тем, что по находящимся еще в стадии расследования эпизодам приговоренные к расстрелу являлись основными свидетелями, работа с ними продолжалась и после вынесения им приговоров.
      Я приходил к ним в течение шести месяцев. В самом начале возникла небольшая неувязка чисто технического характера.
      Суть. Я жил в гостинице недалеко от следственного изолятора, потому приходил туда чуть раньше других посетителей. Кабинет же для проведения процессуальных действий в корпусе, где содержались смертники, был всего лишь один. И потому получалось: "кто раньше встал, тому и сапоги". Занимая его раньше всех и на весь день, я тем самым лишал других следователей и адвокатов возможности работать с их клиентурой.
      Посыпались жалобы. Мы предложили руководству позволить мне работать с моими смертниками прямо в их камерах. С учетом того, что менее обременительного варианта решения проблемы найдено не было, а также приняв во внимание, что мои "бриллиантщики" хотя и числились в графе "особо опасные", но не были ни насильниками, ни убийцами, администрация на этот невероятный прецедент согласилась.
      Сами же смертники ни каких претензий ко мне не имели, понимали, что лично моей вины в том, что их приговорили к высшей мере, нет, а потому относились ко мне терпимо.
      В камеру меня заводили в 9 часов, выводили - в 17. В течение всего дня я находился под замком вместе со смертником или смертниками, так как братья К.И. и К.Н. содержались по одному, а Б.А и К.Э. - вдвоем. Я ставил печатную машинку на нары, раскладывал на постелях документы, и мы начинали работать: я спрашивал, они отвечали, и я печатал протокол.
      Единственным моментом за все полгода моей работы с ними, который с большой оговоркой можно отнести к разряду эксцессов, было обстоятельство, имевшее место в самом начале моих визитов.
      Я сидел за машинкой, Б.А. - рядом. Ходивший по камере К.Э. остановился у меня за спиной, долго молчал, затем произнес: "А по голове… Терять-то нечего…" Я обернулся. Глаз не увидел (лампочка была позади его) и сказал первое, что пришло в голову: "Больше, чем мне…"
      Насколько уместной была тогда та моя фраза, я понял только оказавшись сам в статусе смертника. К.Э. в тот момент уже знал истинную цену жизни, за возможность снова "просто посидеть под яблоней" готов был отдать многое. Я - нет. И решись он в тот момент совершить что-то против меня, еще не понимавшего толком, что такое просто жить, он тем самым лишал бы последней надежды остаться в живых (по акту помилования) и самого себя. Выставлял бы свое, уже неистовое, желание жить против индеферентного моего - терял бы в результате этого в тысячу крат больше, чем я, даже не подозревавший в тот момент о подлинной ценности того, чего лишаюсь.
      Этот эпизод мы обсудили в тот же день. "Хотел посмотреть, - сказал он, - как поведешься". И я видел - действительно просто проверял мою реакцию.
      Таким образом за полгода моих визитов к ним этот случай был единственной имевшей место меж нами неловкостью. В остальном же наши отношения носили вполне доверительный и даже взаимовыгодный характер.
      Так лично для них, пребывающих в ожидании: расстреляют - не расстреляют, изолированных от всего и вся, мои посещения были некоторым решением таких вопросов, как информационный голод, дефицит общения, избыток свободного времени и даже просто оперативным решением вопросов быта. Я же был для них и единственным каналом связи с родными - вся их переписка проходила исключительно через меня. Но главное: мои визиты служили им своеобразным ориентиром. "Пока ты будешь приходить ко мне, - высказал мне как-то К.Н., - меня не расстреляют. Значит, я еще нужен как свидетель".