Ольга и Рон: роман через океан

Редакция планировала рассказать об истории этой любви, которая преодолела все территориальные границы, в День святого Валентина, но газетные планы вечно смещаются из­за бесконечно поступающих новостей, полных проблем, тревог. А жизнь не состоит только из них, хотя многие современные российские СМИ теперь, похоже, ни о чем другом говорить не могут. «ГК» напоминает, так, на всякий случай, – наш мир построен на любви, без нее он нелеп, глуп, бесперспективен.

Когда наша программа завершалась, мы проговаривали, какой опыт для нас, саровчанок, оказался самым ценным (его условно назвали алмазом) и какие имеются недостатки («угли»). Так вот, трое из нас, как истинные деловые леди, говорили исключительно по делу – о своих будущих проектах, и только Марина Толушкина начала свой «отчет» для всех неожиданно: «Когда вернусь в Россию, буду чаще и более широко улыбаться. А еще – целовать своего мужа так горячо, как Ольга целует Рона…» На секунду мы затихли… Как будто солнышко заглянуло в комнату. Все заулыбались: права Марина, ох, права! На протяжении восьми дней в Лос­Аламосе мы наблюдали трогательные отношения супругов: бывшей саровчанки Оли и ее мужа, лосаламосца Рона – волонтеров нашей программы.

Говорят, что люди, прошедшие жизнь до середины, умеют ценить самое главное в нашем довольно грубом мире – неж­ность, любовь, преданность. И, когда наблюдаешь за этой парой, понимаешь, насколько все это – истина.

Несколько лет назад, когда «Городской курьер» только начинал публикации об отношениях городов­побратимов, мы рассказали историю Ольги и Рона. И как же приятно было посмотреть на этих женщину и мужчину несколько лет спустя. Они как­будто все эти годы не разнимали своих объятий. На фото – тоже обнимаются.

Ольга снимала о нас фильм на видеокамеру, и я заметила нежный до невозможности жест Рона. Оля поймала Рона в кадр, а он навстречу ей вытянул губы в воздушном поцелуе, чуть не чмокнув камеру.

В аэропорт Ольга и Рон провожали нас тоже вдвоем. Перед прощанием Ольга показала мне письмо в «Курьер», которое когда­то присылала нам по электронной почте. С тех пор мало что изменилось. Разве что папа Оли, Виктор Петрович, замечательный российский мужчина постбальзаковского возраста, в прошлом великолепный педагог, переехал жить к дочери, в Лос­Аламос.

А любовь Оли и Рона по­прежнему, преодолев границы и огромные пространства, жива. В назидание всем нам, а вернее, – в напоминание о самых главных ценностях в жизни, хочется процитировать то первое письмо Ольги:

С Саровом я поддерживаю очень тесные связи. Начнем с того, что еженедельно читаю ваш «Городской курьер» по Интернету. Я в курсе всех городских новостей… По счастью, раз в месяц кто­то едет отсюда в командировку к вам или – наоборот – к нам приезжают группы из Сарова.

Об истории моей любви… Я думаю, что элемент авантюризма, несомненно, является одним из факторов формирования судьбы. Не думаю, что этот элемент присутствовал в принятии решения, ехать мне в Америку или нет. Он скорее сыграл свою решающую роль тогда, когда я не могла решиться уйти из школы во ВНИИЭФ. Для меня уход из школы был более болезненным процессом, чем переехать из одной страны в другую и сменить «холостой» образ жизни на супружеский. И тем не менее сейчас я осознаю, что именно тот шаг коренным образом изменил мою жизнь: дал мне возможность повидать другие страны (Америку, Англию, Канаду) и встретиться с необыкновенным человеком.

Итак... Я познакомилась с Роном зимой 1994­95 гг., когда он был у нас в Сарове в командировке. Все эти годы Рон возглавлял программу международного сотрудничества двух наших Лабораторий (как они их называют). Его пригласили тогда в один из домов на ужин, где мы и встретились впервые. Особого интереса мы тогда друг у друга не вызвали. Мне он просто запомнился своими интеллигентными, благородными манерами – ничего больше. В октябре 1995 года я приехала в Лос­Аламос (где живу сейчас) в командировку. Это была моя первая поездка за границу. Нас всех расселили по
семьям. Я оказалась тогда в доме врача Боба Томсена, который сейчас часто бывает в Сарове по программе обмена медиками. В одно из воскресений вся семья Томсенов отправилась на утреннюю службу в их церковь, куда я напросилась поехать с ними из любопытства. Первый человек, на которого натолкнулась, переступая порог церкви, был... Рон. Мы оба очень удивились такой неожиданной встрече. Там же он познакомил меня со своей женой. Выяснилось, что они живут в соседнем доме с Томсенами, у которых я «квартировалась». В 1997 году после неописуемых мук сомнений и терзаний я все­таки перешла работать во ВНИИЭФ. Рон очень часто бывал у нас в городе со своей группой, и соответственно я часто работала с ними. В начале января 1999 года у Рона умерла жена в возрасте 54­х лет от рака. У них был очень счастливый брак, и Рон тяжело переживал потерю. Мы увидели его впервые после пережитой им трагедии летом этого же года в Москве и не узнали его: это было подобие того человека, которого мы все знали и любили. В течение рабочего дня ему с трудом удавалось держаться, но к вечеру Рон все больше и больше сникал. В один из вечеров он пригласил меня на ужин в ресторан. Много рассказывал о жене, о ее болезни, о последних днях, много плакал. Потом я снова была приглашена на ужин, снова и снова... Для меня эти вечера были очень тяжелыми, т.к. на меня обрушивался огромный выплеск эмоций, а я ничем не могла помочь. Я понимала, что человеку… нужен кто­то, сидящий напротив. В этом видела свою роль и терпеливо слушала, слушала, слушала. С каждым вечером он говорил спокойнее. А потом... я стала замечать за собой беспокойство типа: «А вдруг он уже не пригласит меня сегодня вечером?». И поняла, что успела привязаться к этому человеку и что мне его уже не хватает...

Последний этап этой длительной командировки проходил в Сарове, где Рон всем нам официально объявил, что он принял окончательное решение уволиться из Лаборатории и перейти на другую работу – в церковь, и, соответственно, это был его последний приезд в Саров. По этому поводу коллеги из ВНИИЭФ устроили ему прощальный вечер в Доме ученых, где завалили кучей добрых слов, цветами и подарками.

Вся группа с Роном во главе уехала, и я считала, что видела его последний раз в жизни. Но, оказывается, с этого момента все и началось...

Утром у нас дома неожиданно раздался звонок. Звонил Рон и сказал, что они только перелетели океан и приземлились в Нью­Йорке: «Я звоню сказать за все спасибо и сказать, что в этот раз я получил много подарков в Сарове, но самым дорогим подарком для меня была Ты». (Он и по сей день зовет меня «Мой Самый Дорогой Подарок Из Всех».) От неожиданности я не могла выдохнуть ни слова в ответ.

С этого дня у нас дома два раза в день – утром и вечером – раздавался звонок из Америки. Каждый телефонный разговор длился 30­40 минут (рекорд был полтора часа). Но это уже была та стадия, когда мы разговаривали. Начиналось же все с того, что я немела по телефону. Рон звонил два раза в день, утром и вечером, и говорил примерно следующее: «Я звоню пожелать тебе доброго утра и послать тебе утренний поцелуй. Пусть этот поцелуй пронесет тебя сегодня через весь день над всеми тревогами и волнениями». Позвонив вечером, он скажет: «Я звоню пожелать тебе спокойной ночи. Я хочу, чтобы ты спала, зная, что ты любима, что тебя любят. Что тебя люблю я». Да я за всю свою жизнь не слыхивала таких слов! Кто устоит против таких ухаживаний?.. Между этими звонками в течение дня приходило еще 2­3 письма по электронной почте, и каждое из них было не менее теплым и любящим.

Мой папа, наблюдая события и «шуткуя», назвал все это «Роман Через Океан». Потом ему, по­моему, сильно поплохело, когда он начал понимать, что это уже не шутки.

Позже, когда я приехала в Америку и случайно наткнулась на телефонные счета, чуть не потеряла сознание. Это было целое состояние! Я спросила: «Как же ты мог тратить такие немыслимые деньги?». На что Рон ответил: «Поверь, ты стоишь большего...».

В августе 99­го он пригласил меня приехать сюда «для очень серьезного разговора». Серьезный разговор свелся к следующему: «Я знаю, как для тебя трудно решиться оставить свою страну, чтобы приехать ко мне сюда. Поэтому Я ГОТОВ ПРИЕХАТЬ И ЖИТЬ С ТОБОЙ ГДЕ­НИБУДЬ В ТВОЕЙ СТРАНЕ». (Я была просто потрясена такой готовностью самопожертвования! Но при этом понимала утопичность этих намерений: человек, не знающий языка, будет совершенно беспомощен в России.)

Второй вариант предлагался такой: жить по три месяца в России и в Америке (что означало не жить нигде, а сидеть на чемоданах, т.е. «бомжевать»).

И оставался третий вариант: мне ехать в Америку (где у меня за пять лет уже было полгорода друзей и знакомых). После этого разговора я вернулась домой, так и не дав окончательного ответа.

В октябре еду в командировку в Канаду, в город Торонто. Рон мчится туда и объявляет, что он уже нанял юриста, который занимается всеми бумажными делами по оформлению нашего брака и моего въезда в Америку. В ноябре Рон уже был в Москве, куда собрались все мои родственники на нашу помолвку. Там он официально попросил моей руки у папы (все как положено, ясно?!). 22 декабря 1999 года мы обвенчались, а через полтора месяца состоялась наша свадьба.

Теперь отдельная глава – о Роне. Он швед по происхождению. Ему 62 года. У него семеро детей. Из них четверо своих родных сыновей и три приемные дочери. Все живут отдельно со своими семьями. Старший сын – профессиональный психолог. Читает лекции в университете штата Алабама. Сейчас переезжает в Вашингтон, где получил место в Национальном институте рака. Второй сын – драматург, пишет пьесы для театров. Живет в Сиэтле. Регулярно присылает нам свои новые сценарии. Третий и четвертый живут в Альбукерке, оба – технари: один – в области химии, другой – в области электроники. Пятый ребенок – дочь, которую они удочерили в двухмесячном возрасте, наслед­ственность которой состояла из замеса самых разноообразных кровей: испанской, мексиканской и... индейцев племени апачи. Эта «гремучая смесь» продолжает и по сей день сотрясать семейный клан.

С первой женой они разошлись, и на каком­то этапе жизни он встречает свою вторую жену (ту, которая умерла). Она уходит к нему от мужа, забрав с собой дочерей от первого брака. Рон удочерил и вырастил их. Так что у нас теперь многодетная многонациональная семья. (Какая мыльная опера может сравниться с жизненным сценарием, а?) В нашем семейном лексиконе я прохожу под кликухой «дикая русская женщина», а Рон – «проклятый американский империалист».

Все дети очень тепло ко мне относятся. Разговаривая с Роном по телефону, обязательно напомнят: «Папа, уделяй Ольге больше времени, чтобы она не чувствовала здесь себя одинокой». Пожелание очень уместное, потому что Рон так же предан своей новой работе, как был предан своей науке. Он работает в лютеранской церкви как второе лицо после пастора. Рон состоит в ее штате, но должность у него не религиозная, хотя и платная. Официально он называется «координатор программ». Среди них – образовательная программа, программа помощи больным, ухода за престарелыми и т.д. То есть, если пастор занимается чисто религиозной деятельностью, то Рон – всеми остальными организационными вопросами. Порой мне кажется, что если существуют святые люди живьем, то он, несомненно, один из них. Живу в любви и неге, наслаждаясь каждой минутой рядом с этим человеком. Не перестаю поражаться его глубине, порядочности и благородству. Каждый день он повторяет: «Спасибо тебе за то, что ты есть в моей жизни». Я не воспринимаю Рона как иностранца и не воспринимаю его возраст. Мне просто уютно и хорошо с ним. И интересно. Он – настоящий ученый, увлекательный рассказчик, интересный собеседник. Он обладает великолепным чувством юмора и уникальным даром любить и сопереживать. И бесконечной добротой... Все мои родные, друзья, знакомые, бывшие коллеги, кто хоть на минуту соприкасался с ним, все говорят, что он – удивительно располагающий человек. Я сейчас преподаю русский язык в университете штата Нью­Мексико. Рон теперь зовет меня «ПРОФЭССОР».