Протест доброты
Клуб самодеятельной песни вместе с Домом ученых провели вечер, посвященный памяти Булата Окуджавы.
Сценарий Александра Белоцерковца. Песни исполняли Игорь Захаркин, Валентин Юрьев, Олег Глазунов, Константин Бахов, Вета Солянина, Александр Вихорев, Валерий Бойков, Андрей Волков и Владимир Тиунов. Сказки читали Олег Свирский и Константин Бахов.
Любители и профи
Никогда не поднималась у меня рука писать рассудочные рецензии на творчество любителей. Ведь если перед вами профессионал, то и спрос с него определенный. Он занимается искусством всю жизнь как профи. Это его хлеб насущный, его долг, его обязанность, его судьба. Выбрал сцену как биографию? Значит, есть претензия! Если не на гениальность, то хотя бы на мастерство. А вот здесь-то как раз и раздолье для аналитических разборок, начиная с вульгарного уровня: насколько претензия соответствует реальности.
Но, родные мои, что такое любитель? Потрясен человек поэзией или музыкой и умеет с вами этим поделиться. Это просто дар - от собственной полноты, талантливости, щедрости душевной. Его дар - вам. Так как же можно критически анализировать подобную щедрость и подобный дар? Можно только быть благодарным и восхищаться.
Именно в таком состоянии, по-моему, и пребывала публика Дома ученых в этот вечер. Потому как это было любительство очень хорошего уровня: теплое, домашнее, без подражательства эстраде. Но как тщательно подготовленный экспромт, сценарий был исполнен со вкусом и изяществом той простоты, которая многого стоит. Каждый творческий человек знает, как дается такая простота, но далеко не каждый любит надрывно демонстрировать свои трудовые мозоли и "вдохновенный пот". Ведь и Окуджава этого не любил. Такое впечатление, что он творил, как птица поет. И не случайно одна из его лучших песен - о Моцарте.
Есть еще одно отличие профессионала от любителя, которое всегда трогает мое сердце. Артист-профессионал так изощрен, что иногда успевает одновременно играть своего героя и взгляд автора на героя, и свой собственный взгляд на них обоих. И при этом у него есть тот железный навык лицедейства, который защищает лицо и личность самого исполнителя. Это - профессионал.
А любитель - беззащитен. Он стоит перед вами со своим собственным лицом и со своими собственными чувствами, которые играют на этом лице, даже если он использует какую-то маску.
И эта искренность, открытость - она поражает, она нужна зрителям, и это одна из причин, по которой любитель будет существовать всегда. Для человека, который хочет порадовать вас своим домашним увлечением, но не умеет этого сделать, есть общее название "доморощенный талант". Между исполнением "доморощенным" и настоящим любительским дистанция огромного размера, на которую могут уйти годы труда. И мне было радостно, что для людей, которых я слушаю и люблю, наверное, четверть века, эти годы не прошли даром.
Мир Окуджавы
Советская эстрада была крепко сколоченным непотопляемым дредноутом. Этот кораблик мог решать любые боевые идеологические задачи. На общую партийно-государственную идею работал и опережающий оптимизм Пахмутовой, и Зыкинское русское раздолье, и толпа менее талантливых казенных воспевателей светлого будущего.
В дредноуте советской эстрады был полузапретный трюм, где содержались "все эти" - Кимы, Окуджавы, Высоцкие, Галичи, Визборы. Содержались они каждый на отдельном режиме, в зависимости от строптивости характера и собственной судьбы. Молодежь и интеллигенция всегда любили эти песни "из трюма", любили эти неповторимые миры. Но какие же они были разные!
Отрицание социальной действительности у Галича и Высоцкого все время "шло по краю", срывалось с любых осей, граничило с самоуничтожением. И так оно и случилось. Это я говорю ни в коей мере не в осуждение им, а в констатацию того, как жестко творчество связано с жизнью. Они не могли быть другими. Высоцкий завоевал себе право греметь на всю притихшую страну: "Нет, ребята, все не так, все не так, как надо". Мир песен Высоцкого и Галича был чрезвычайно привлекателен для молодежи. Но как с таким ежедневным трагизмом, а временами просто "раздрыгом" в душе можно было жить?
Окуджава выбрал другой способ протеста и самоутверждения. Это был протест доброты. С позиции - вы живите, как хотите, а в моем мире будет так!
Мир Окуджавы. Мы связаны с ним тысячью воспоминаний в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые. Этот мир, несмотря на все бури и грозы, был гармоничен. Он позволял дышать, надеяться и жить. Этот мир верил в добрые сказки в полночных троллейбусах. Женщина в этом мире была не членом профсоюза, а тайной и ее величеством. Мужчины были не низкооплачиваемыми винтиками, а исключительно героями, пиратами, гусарами, дуэлянтами и поэтами. На знамени этого мира было начертано единственное слово "Благородство". И пусть вся округа погрязнет в свинстве - мир Окуджавы не спускал своих парусов. Это видно даже и потому, что лицо Окуджавы на фото зрелой поры гораздо интереснее и значительнее, чем юное самодовольство его ранних фотографий.
К миру Окуджавы есть ключ: фраза, почти смертельная по своей идеологической цельности: "Но из грехов нашей родины вечной не сотворите кумира себе". Перестаньте воспевать грехи Отечества, перестаньте на них спекулировать и зарабатывать.
Песни Окуджавы часто напоминали мне сказки Андерсена. Тот же романтизм в любви и дружбе. То же философское умение найти красоту в рядовом денечке. То же понимание всего живого, та же доброта. Но в отличие от Андерсена, как пишет Юрий Нагибин, Окуджава умер состоятельным человеком. И эта редкость только справедлива.
Л.Саратова