Наши могучие корни

К любому народу принадлежит не только заводской пролетариат, но и научные и художественные гении. А также: купцы, военные, чиновники, крестьяне, аристократия и священники. А также – «трудовая интеллигенция» (хотя непонятно, что такое нетрудовая). Народ не может состоять из одного класса, одного сословия или одной партии – на то он и народ.

И наша редакция, что называется, «кровь от крови и плоть от плоти» всей матушки России с ее многочисленными национальностями и социальными слоями. Сколько же поколений, не покладая рук, трудилось веками, чтобы «Городской курьер» мог выходить тиражом 10 тысяч экземпляров!

Классик мокшанской литературы

Кого в нашей редакции ни возьми – потрясающие родословные. Просто садись и пиши роман. Например, зав. отделом рекламы Николай Дубенко. На фото вы видите, как он тренирует детскую футбольную команду. Дед Николая – знаменитый мокшанский писатель и драматург Федор Атянин. Он оставил после себя богатое литературное наследство: повести, рассказы, пьесы, поэмы, стихи. Батрак, ученик сапожника, портовый грузчик и в конце концов – рабфаковец. Разве это не биография всей страны? Бывший деревенский мальчишка из мордовской глухомани закончил Московскую академию связи. Прошел Великую Отечественную, преподавал мордовский язык в институте театрального искусства им. А.Луначарского, работал в газетах Саранска. Лучшая его книга для детей «Серебряное озеро» переиздавалась не единожды, по его пьесам идут детские спектакли.

Наверное, и внуку что-то перепало от дедовской любви к литературе, к творчеству, к игре со словом. Не случайно же он тоже – в редакции.

В праздник хочется очнуться от злобы дня, социальных потрясений и экономических кризисов. Свое хочется вспомнить, родное. Об этом и пишут наши журналисты.

Диалог длиною в жизнь

Мать с отцом были совершенно разные люди: из разных общественных слоев, с разным образованием, с разной профессией. У них были абсолютно разные характеры, вкусы и привычки. Разные национальности. И разный возраст. Я никогда не слышала, чтобы они говорили о любви или «выясняли отношения». Но всю жизнь между ними шел какой-то свой внутренний шутливый диалог, который выражался не столько словами, сколько бесконечными делами друг для друга. Отец и сватался очень прагматично. Он сказал: «Эх, какой я тебе построю дом! А ты мне родишь трех сыновей».

И сколько себя помню, так всегда и было. Она ему ночью рубаху шелком вышивает, а он ей уже стеллаж для книг сделал. Она ему каким-то первобытным домашним агрегатом самодельное мороженое делает, а он ей уже комодик с зеркалом заканчивает. Она завела цветник, а он – огород. Она ему сыновей – а он ей большой дом с большим садом. То отец придумал, как рыбу в трубе коптить, то первую в городе ванну поставил. А за чертежами для печек ездил в Москву, где отыскал последнего инженера по печному делу. Годы были послевоенные. И какие же игрушки на елку умел он делать! А какие маскарадные костюмы!

Совсем недавно, когда отец был уже серьезно болен, мама приехала от меня. Между делом она сказала, что у меня на кухне плиткой выложен не кусочек перед краном, а полоса вдоль всей стены. Отец не выносил неосуществленных маминых желаний. Он нанял бригаду, сложили пристрой – огромную светлую кухню. И когда я приехала в очередной раз, то увидела, что вся новая кухня – все четыре стены от пола до потолка выложены голубой плиткой.

Когда мама осталась одна, она сказала: «Я не понимаю, как мне жить, все, что я делала в жизни, я делала из-за него или для него».

Мой брат – романтик

«Подъе-е-е-м-м!» – он опять не даст мне поспать. Ох уж эта армейская привычка. Впрочем, до армии он тоже любил поспать... или все еще любит. Только говорит, что выспаться и в гробу можно. При этих его словах у меня неизменно мурашки по спине пробегают. Что за страшная мысль – «спать в гробу»? Бр-р-р.

Улыбаясь, я высовывала голову из-за угла – это повторялось каждый вечер. Он уже знал, что я буду ему мешать. Секунда – и в меня летел стакан с карандашами. Как я радовалась, разжигая в нем огонек «чертовщинки»! Вот только потом было не до смеха – из глаз лились слезы обиды: он – сильнее меня. Что там говорить, в детстве мы всегда соревновались. Словесные баталии переходили в рукопашный бой. И даже тогда, когда было ясно, кто «победит», мы «сражались» до последнего. А после, как ни крути, – заключение мира, подписание «пакта о ненападении».

Какое чудо спасло его от наркотиков и алкоголя? Не знаю. Списать на воспитание? Он говорил мне, что воспитан улицей. Да. Часто мама вздыхала: ну что ты у меня за ребенок дворовый? А какое чудо оставило его живым еще при самом рождении? Собираясь за праздничным столом в день рождения брата, всегда поднимаем бокалы за здоровье

А.Смоляниновой – акушерки, вытащившей недоношенного ребенка с того света (мама рожала на седьмом месяце беременности).

Никогда бы не подумала, что он решит стать юристом. Моряком, как мечтал в детстве, сапером, которым стал в армии, представить его могу. Но вот юристом... Впрочем, кем он только не был: слесарем, менеджером, плотником, водителем, метрдотелем в ресторане. Уверена, что этот список еще продолжится. Юрист? Только по образованию. По призванию – романтик.

Бабушка рядышком с дедушкой

О жизни маминых родителей следует писать если не роман, то рассказ уж точно. О том, как учились: он – в Сорбонне, она – в Праге. Он – из богатой купеческой семьи, она – бесприданница. О том, как они, молодожены, прошли рядом всю войну на передовой, он – военврачом, она – медсестрой. Однако перейдем к бабушке.

После сильных контузий она была женщиной со странностями. Свое имя Бася сменила на более благозвучное – Бэлла, «красавица», что, впрочем, вполне соответствовало истине. Но для меня в детстве это имя ассоциировалось со словом «белая». Действительно, в отличие от всей смуглой родни бабушка была белой, голубоглазой, светловолосой. Несмотря на ангельский вид, в ней кипели поистине африканские страсти: веселилась без удержу, а в гневе была подобна разбушевавшейся стихии. Никогда не помню ее спокойной. Зато дедушка был тихим и кротким за двоих.

Ее речь была пересыпана пословицами на разных языках. Вообще в семье звучало несколько языков. Если родители Александра Сергеевича Пушкина разговаривали на французском, а ругались на русском языке, то у моих бабушки с дедушкой было все наоборот. Русский язык кончался тогда, когда начинались секреты, не предназначенные для детского уха.

Бабушка писала на хорошем литературном языке со всякими старинными выражениями типа «соблаговолить», «умилосердиться». С этим связана такая история. Одна из ее семи сестер была замужем за немцем. В начале войны их семья была репрессирована и сослана за Урал на поселение. Потом война кончилась, сестра овдовела и мечтала вернуться домой. Тогда бабушка написала об этом письмо всесоюзному старосте Калинину, и это прошение было удовлетворено.

Старость ее была печальной. После смерти деда бабушкины странности окончательно переросли в душевную болезнь. Всюду ей мерещились враги, она убегала от них растрепанная и кое-как одетая. Садилась на поезд, пытаясь уехать от своих страхов. Иногда приезжала к нам и начинала куролесить. Я готова была провалиться со стыда сквозь землю, когда ловила насмешливые взгляды соседских ребят, да и взрослые откровенно крутили пальцем у виска. Когда бабушка умерла, ее сразу свезли на кладбище, не допустив туда нас, внуков. Почему-то сочли, что не надо травмировать психику детей видом смерти. До сих пор осталось чувство вины, что не простилась с ней. Навсегда врезалась в память картинка – бабушка с ридикюлем в руках, улыбаясь, читает помятую французскую газету, сидя прямо на газоне. И я чувствую, что нас с ней что-то неуловимо роднит. То ли неприкаянная душа, то ли любовь к слову.

Родом из Лодзи

Когда я появилась на свет, моей бабуне – Схолястыке Яновне Хорунжий, в замужестве Рачковской, исполнилось 69 лет. Но это была очень молодая душой женщина. Она играла со мной в прятки, рассказывала истории, которые во многом были созвучны гоголевским «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Черти, паны, ксендзы, жиды, которые держали корчмы (или трактиры) на польских шляхах, красивые панночки – вот что я рисовала и во что играла в своем детстве.

То поколение людей, к которому принадлежала моя бабуня, все жизненные невзгоды принимало смиренно, ибо верило в Бога. А уныние, зависть расценивались как смертные грехи. Другая философия жизни – другие судьбы и совершенно другое отношение к себе и окружающим.

В доме Схолястыки Яновны собиралось много людей, одних только внуков у нее было девять (половина группы детского сада). Взрослые – вот поверьте – никогда не ссорились. Если собирали на стол, то все вместе, косили сено – все вместе, пели песни – все вместе...

Моя бабуня родилась в 1892 году в польском городе Лодзь в семье польских мещан. А умерла в Советском Союзе в 1981 г. В ее жизни была первая мировая, на которой погиб ее любимый брат Станислав, революция, Великая Отечественная, партизанский отряд. Ее старшая дочь была интернирована в Германию, после освобождения Белоруссии ее муж воевал в Войске Польском. Затем работа в колхозе, тяжелая, непосильная работа.

Но сколько я ее помню, она никогда ни на что не жаловалась. У нее были большие натруженные руки, больные ноги, сердце. Но она утром вставала с солнышком и ложилась спать вместе с ним. И всегда, когда я ей жаловалась, что у меня где-то что-то болит, она мне говорила: «А ты не прислушивайся!»

Подготовила Л.Саратова