|
|
|
— Ко мне пришел человек, его интересовало издательство «Старые русские»; он автор девяти романов с такими, знаете, страшными названиями, напечатаны они в каких-то столичных мощных издательствах. Когда он понял, что здесь совсем не то, что он предполагал, почему-то рассердился. И стал мне говорить с раздражением о том, что такие романы, как мои — он, естественно, их не читал и в глаза не видел, — не принесут автору денег, и писать надо такие романы, как он пишет. И в запальчивости сказал, что он запросто писал бы такие романы, как я, да только смысла в том не видит. Я уверенно сказала ему, что он такие никогда не напишет. Почему-то его это оскорбило. Более того, сказала ему я, если бы даже очень захотела, я бы никогда не смогла написать такие тексты, как пишет он. Мы расстались не друзьями. Я и не поняла, почему он сердился. Это чистая правда: я не сумею, как он. Он не сумеет, как я.
Такую вот историю рассказала мне известная ростовская писательница, редактор «Литературной газеты — Юг», директор издательства «Старые русские» Наталья Старцева в ответ на вопрос, поступилась бы она хорошим вкусом ради потакания массовому читателю или нет.
Н.С.: — Мне кажется, ваш вопрос продиктован распространенным убеждением, что у писателя есть регулятор, этакая рукояточка: повернул в эту сторону — создал «хорошую литературу», дал реверс — поступился хорошим вкусом, потакая массовому читателю. А я уверена, что литератор может писать только так, как он может, не «хуже» и не «лучше». Конечно, известны примеры, когда талантливый писатель создавал поистине художественные произведения, а затем, боясь сойти со сцены или ради денег, писал ширпотреб — ничем хорошим это не кончалось...
Она вообще любительница рассказывать истории и терпеть не может давать интервью. Особенно о своих книгах: «Вы лучше свое мнение про мою новую книгу напишите. Я там о себе рассказала все что могла».
Новая книга называется «Северный роман, или Мне не больно». Как и первый, «Южный роман», ее зачитали до дыр, передавая из рук в руки, настоятельно рекомендуя друзьям, родственникам и знакомым. Феномен какой-то. Пока до конца не дочитаешь, книга не отстанет, будешь выискивать свободную минутку, чтобы вернуться к ней. И ведь не какие-то супергерои в ней действуют, и не отнести книгу, как ни старайся, ни к разряду желтой литературы, ни к разряду интеллектуальной. Семейный роман? Так, во всяком случае, обозначил жанр сам автор. Самая обычная семья, живущая в небезызвестном городе Р. с угадываемыми реалиями, героями и ситуациями. Как нас в школе учили: Пушкин в «Евгении Онегине» создал энциклопедию русской жизни 18 века. Вот и здесь энциклопедия русской жизни 60–70 годов и конца двадцатого века. Да, энциклопедичность, панорамность — явно одно из достоинств книги Натальи Старцевой. Действие происходит в Ростове, Москве, Питере, Адлере, в театре, в колонии строгого режима, психбольнице. Герои яркие, узнаваемые, подсмотренные в жизни, запавшие в душу. Две сестры рвутся из города Р. — одна в свое время в Питер — стать художником-архитектором, другая в Москву — в актрисы или выгодно замуж. Младшая случайно прочитывает дневник старшей (роман в романе читается увлекательно и на одном дыхании, как будто и правда чужой дневник листаешь: знаешь, что нельзя, а не оторваться от запретного) и становится свидетельницей жестоко растоптанной судьбы только начинающей жить девушки, которая, не поступив в институт, устраивается работать в колонию строгого режима нормировщицей, чтобы не возвращаться домой с поражением, а попробовать через год снова. И в этой колонии жизнь сваливается на голову юной чистой героини таким грузом, такой своей наглой, неприкрытой, обнаженной правдой, что выдержать все это и не двинуться рассудком невозможно. Судьбы сестер переплетаются и отражаются друг в друге: на долю младшей — Ольги — выпадает наводить порядок в прошлом старшей — Валерии. За сдержанным некричащим повествованием кроются омуты страстей, боли, любви, несбывшихся надежд. Писательница нашла очень точный образ своей книги, который иллюстрирует обложка: легкая, почти прозрачная кромка льда — кто сумел пройти по ней не поскользнувшись, кому хватило легкости не провалиться в прорубь с головой? Разве только ангелам, но героини романа не ангелы, а обычные женщины, которым хочется всего-то любви и благополучия.
«Роман перевернул мое мироощущение! Я начала видеть мир иными глазами, чувствовать его иными сторонами сердца, понимать иными — прежде, может быть, затаенными или мало осознанными — качествами души...» «Ваши героини так похожи на нас всех. Каждая из нас таит такую историю в себе. Вы сами это написали? Я тут же подумала, что надо дать эту книгу почитать своим друзьям. И каждый по прочтении начал передавать ее другим. Такое ощущение, что одному это не перенести...» «Я сижу сейчас и плачу. Плачу и по себе, и по стране нашей нелепой, и по Вашей книжке — боюсь, не дойдет она до «своего» читателя, хоть и тираж у нее немалый. И по Вас плачу (дай Бог Вам здоровья, живите долго). Плачу, как это Вы через всю эту жизнь прошли. А если даже сами не прошли, а из «головы выдумали», то еще горше плачу — от хорошей жизни такое не станешь выдумывать. Да и что ж выдумывать, когда все оно так и есть». Это из писем читательниц этого абсолютно беспафосного и ненравоучительного, а оттого цепляющего еще сильней романа. Романа, написанного в разной стилистике (повествование от автора, дневники, рассказы маленького мальчика), пестрящего комментариями, перечнями, отступлениями от темы, энциклопедическими сносками (типичные приемы постмодерна, введенные очень органично). Романа, стилистику которого отличает прямо-таки пушкинская легкость. Написала и испугалась: как можно с Пушкиным-то сравнивать. Но вот еще одна читательница пишет автору книги: «Прочитала и неделю боялась позвонить. Это было бы так же странно и невозможно, как если бы я вдруг задумала запросто позвонить... ну... Чехову, Достоевскому». Я думаю, подобные сравнения — благодарный отклик на хорошую современную русскую литературу, которую сейчас так трудно отыскать и которую создает писательница.
Н.С.: — Вначале у большинства будущих читателей при помощи принудительного приобщения отбивают в школе врожденный вкус к действительно хорошей, то есть по эстетическим законам талантливо созданной литературе прошлого; затем специалисты создают предубеждение, что хорошая литература — это обязательно то, для чего нужно себя преодолевать, нужно невероятные усилия прилагать для понимания. И запуганный читатель закономерно обращается к другой крайности, к этим, как Ерофеев правильно сказал, симулякрам, где от него никто ничего не требует. Признательный, он тоже ничего особенного не ждет от чтения, читатель и книга квиты, счет ноль — ноль.
N: — А каково ваше мнение о литературной жизни Ростова? Как вы можете охарактеризовать современный литературный процесс в нашем городе?
Н.С.: — Процесс — это когда писатель пишет, издатель издает, торговец продает, читатель читает, затем писатели встречаются друг с другом и с читателями и обсуждаются их произведения. Эта цепочка, многократно повторяясь, и создает впечатление единого какого-то процесса. В Ростове она разорвана, если говорить о художественной литературе. Многие, очень многие пишут, некоторым удается издать книги, распространить их еще труднее. Писатели, конечно, общаются, но не в «специально отведенных местах», а в соответствии с дружескими привязанностями. Иногда еще в двух писательских союзах, принимая новых членов, что лично мне кажется делом вполне фантасмагорическим.
Что касается некоего общего стиля ростовской литературы, то его, слава богу, нет, это в прошлом.
Способных молодых людей немало, но никто не имеет возможности серьезно заниматься литературой, жизнь с ног сбивает. Очень многие «навеки остаются молодыми», потому что выхода к читателям нет.
N: — Каким бы вы нарисовали образ ростовского писателя?
Н.С.: — Трудно сказать. Хотя... Один мой знакомый был на похоронах одаренного поэта, скончавшегося недавно, мероприятие, конечно, не из приятных... И вдруг он мне между прочим сказал: знаешь, посмотрел я, и прямо сердце защемило, как бедно одеты писатели. Вот вам и образ — бедно одетые люди на скромных похоронах поэта.
Надежда Волкова
|