Вместо эпиграфа. Это было мое первое журналистское задание. Выпустившись из стен родного университета, я нашла себе применение в еврейской прессе. Знатоки подсказали темы для первых публикаций. Так, молодым редактором, я вошла в дом легендарного скрипача Мони — Соломона Наумовича Телесина…
От судьбы не уйдешь. Дом Мони стал моим первым семейным домом. Было это 10 лет назад.
Слух о смерти любимого скрипача впервые пополз по Ростову за год до того, как Мони не стало, но газеты сообщили: «Соломон Наумович жив, здоров и выглядит гораздо моложе своих 68 лет. И играет он теперь не только по кабакам, а всюду — на презентациях, бизнес-семинарах, в хороших домах… Господа! Поторопитесь в «Агат», а то не известно, когда вам еще доведется услышать Моню, игре которого позавидовал бы сам Паганини».
А вот спустя год, 2 мая 1995 года, в канун 50-летия Победы, та же газета извещала: «Скрипача Мони больше нет». Именно с этого момента я и знаю Моню.
Семейный архив хранит большое количество фотографий, газетных вырезок, стихотворений, которые в разные времена Моне посвящали благодарные слушатели. Большинство из них написаны на обрывках бумаги.
Еврейский цыган вновь
неистов,
Ему талант Великий дан,
Вот в честь кого у всех цыган
Есть украшения — Монисты.
Вечному Моне от А. Поляка
Музыканты рассказывают, что скрипка Мони заставляла плакать любое сердце — так ярко и душевно он играл. Отсюда, наверное, записки на промокашках. Слушателю хотелось сразу же ответить на Монин призыв, и поблагодарить, и всплакнуть вместе…
Говорят, что маленький ресторан «Скиф» как будто раздвигал свои стены, когда играл Соломон Наумович. «Его музыке здесь не хватало места. Говорят, что кафе работало, а на его дверях всегда висел амбарный замок. Иначе не отбились бы от желающих туда попасть. «Вы по приглашению?» Вам открывают. Внутри мест немного. Кто за столиками и о чем говорят? Невысокий человек с орденской планкой на груди ничего не слышит и ничего не видит вокруг. Ничего, кроме своей мелодии — мелодии скрипки. Это скрипач ростовский Моня.
Сюда, в «Скиф», однажды после гастрольного концерта заехал поужинать Александр Розенбаум. Здесь была лучшая в Ростове кухня, но не это произвело впечатление — здесь так играла скрипка! Музыканты рассказывают, что Розенбаум уехал в гостиницу голодным.
Они проговорили немало времени и до и после закрытия ресторана. Чистой души и интересной судьбы человеком оказался ростовский скрипач. «Я напишу о вас песню», — сказал Розенбаум. И свое обещание сдержал.
Приехав в очередной раз на гастроли в Ростов, он позвонил скрипачу, пригласил на концерт и попросил захватить с собой скрипку. Соломон Наумович с радостью принял приглашение и на концерт пришел в сопровождении внука, дочери и зятя. Здесь, на большой сцене в ростовском Дворце спорта, впервые прозвучала песня, которую посвятил ростовскому скрипачу Моне поклонник его таланта — певец и композитор Александр Розенбаум. По просьбе Розенбаума Соломон Наумович аккомпанировал на скрипке. И плакал. Это был один из самых счастливых моментов в жизни скрипача.
Здравствуйте, гости,
ай не надо, ай бросьте!
Здравствуйте, гости,
дорогие мои!
Столик ваш справа.
Моня, бис! Моня, браво!
Моня не гордый,
Моня пьет на свои.
Так искренне, с уважением к своему герою поет песню Розенбаум. Интересно, что именно слова из этой песни не раз брали на вооружение разного рода недоброжелатели. Уже после смерти Мони анализировалось пристрастие скрипача к алкоголю, а его известность называлась обыкновенной случайностью. Родственники расстраивались и недоумевали, получая очередное послание: Моня никогда не был алкоголиком. Любил перед ужином выпить рюмочку, и фляжечка у него была всегда с собой маленькая — на всякий случай. Так, перед выходом на сцену в день премьеры песни «Скрипач аидиш Моня» Соломон Наумович глотнул из своей фляжки для храбрости. Ну, а насчет случайной популярности… Моня вкладывал в свою игру душу — может быть, в этом его секрет? Тогда он действительно прост. Как Соломон Наумович заражал своей музыкой, так новая песня Розенбаума задела струны душ многих исполнителей: Шуфутинский, Антонов, Токарев, Бока, Кикабидзе в разные годы исполняли понравившуюся песню. Кстати, она была переведена и на идиш поэтом и композитором Юрием Кремером. Вахтанг Кикабидзе не знал Моню лично, но поверил в искренность предыдущих исполнителей и спел ее как-то по-своему, тепло и доверчиво, как его герой в «Мимино» спел в свое время вот уже долгие годы любимую «Чита-брита, чита-маргарита». Помните ее? Вот так и песню о Моне уже более 10 лет поют не только ее исполнители, но и мы с вами.
Сижу в тель-авивском офисе агентства «Праздник». На стене передо мной — календарь с изображением молодого Шуфутинского с надписью: «Дорогому легендарному скрипачу Моне в благодарность о счастье петь о вас песню. 1991 год». Сегодня год 2005-й. Внук Мони продолжает дело своего деда, работая для людей в залах торжеств Израиля.
Он стал профессиональным музыкантом, несмотря на то что Моня предупреждал о зигзагах музыкантской судьбы. Сетовал о нечистой атмосфере, царящей в ресторанах. И вот уже 6 лет на торжествах известного в Израиле свадебного агентства «Праздник» обязательно звучит одна песня. Песня о скрипаче Моне и для него, чья душа и сердце всецело принадлежали его родным людям и музыке. Или наоборот… И гости привычно, как много лет назад, напевают слова знакомой песни.
Тогда, в зале ростовского Дворца спорта, услышав первые слова новой песни, Соломон Наумович заплакал, в общем — не ожидал:
— Я не понял, зачем меня зовут, думал — Саша пошутил, когда обещал написать обо мне песню. Сейчас, когда говорят, что в разных концах слышали, и за границей даже, радуюсь и верю, что не только обо мне это, а обо всех, кто спустился с парадных подмостков туда, где людям то грустно, то весело, где они отдыхают от наших вечных передряг. Публика ведь чувствует все, что душа ощущает. Вот сейчас, например, стали заказывать — представьте себе — «Я люблю тебя, жизнь», «Огней так много золотых на улицах Саратова», «Песню про зайцев». Чувствуете? Это же три вида мироощущения нашего тревожного времени… И главный дефицит сегодня — не колбаса и водка, а душевность, внимание, забота. (Из интервью ростовской газете, 1991 год.)
Соломон Телесин не был продуктом новых времен. В 16 лет ушел на фронт. Был пулеметчиком. Имел награды, но главной из них считал Победу, к которой был лично причастен. После войны вернулся и окончил музыкальное училище. Играл везде — в симфоническом оркестре, в цирке, в парках культуры, в ресторанах, в кафе.
— Соломон Наумович, ну а хотели бы вы, например, играть постоянно в филармонии? — спрашивает другая газета.
— Зачем? Люди моего возраста там уже не играют. У меня в жизни многое не вышло из-за войны, голода, эвакуации. С 1941-го по 1948 год я вообще не имел возможности держать в руках скрипку. К счастью, потом стал заниматься как зверь. Вот тогда и надо было идти в филармонию — да не получилось, а жизнь так быстро пролетела.
Интересно, что в детские годы Моню заставляли заниматься музыкой, запирая на чердаке. Папа Наум решил однажды, что Моня талантливый ребенок, и даже свозил сына в Одессу на просмотр к профессору музыкального интерната имени Столярского. Мальчика не приняли: здесь ввели лимит на прием еврейских детей на скрипичное отделение. Родителю предложили отдать ребенка на отделение ударных инструментов, но папа сказал: «Моня будет скрипачом». И он стал им. И играл, играл, играл…
До последних дней своей жизни Моня занимался скрипкой по нескольку часов в день. Даже во время обострения болезни. А над ним, в однокомнатной ростовской квартире, висела путеводная звезда скрипача — любимое полотно с изображением самого маэстро Паганини. (Рина Гольберг, 2005 г., Тель-Авив, Израиль, специально для «Города N».) |
|