|
Религия и закон
Ищущая интеллигенция
В. В. Борщов:
Наша задача сегодня - твердо держаться своих принципов, отстаивать позиции свободы совести. Я могу процитировать Андрея Дмитриевича Сахарова: «Надо делать то, что считаешь нужным, а как получится – это уже зависит не от тебя». Наш долг – делать то, что мы делаем, выполнять свою миссию, а в остальном - надеяться на Бога.
Интервью с советником Комитета
по законодательству Государственной Думы, членом Комиссии по правам человека при Президенте РФ, членом Московской
Хельсинкской группы Валерием
Васильевичем Борщовым
Беседовала Юлия Олейникова
Валерий Васильевич, допускаете ли Вы мысль, что православие может стать государственной религией?
Меня удивляет, почему Церковь не боится приближаться к государству, ведь это очень опасно для нее самой, и то, что происходит сегодня, это подтверждает. Я помню, когда я был председателем комиссии Моссовета по свободе совести и вероисповедания, было лишь робкое прощупывание позиций. Мы тогда разговаривали с Юрием Михайловичем Лужковым, что хорошо бы ему креститься, а он говорил, что сам он не готов, а вот сына пошлет. Когда я предложил провести первый крестный ход от Успенского собора, к этому отнеслись очень робко не только во власти, но и в Церкви.
На каком-то этапе эта граница была преодолена. Государство и Церковь плотно вошли во взаимоотношения. Каюсь: я тогда тоже стоял «подсвечником» на службе в Елоховском соборе и чувствовал себя очень неуютно. Моя дочь, которая тоже была на той службе, сказала: «Больше так не стой!» - и была абсолютно права.
Как только Церковь приближается к государству, она проигрывает. Рассмотрим взаимоотношения Церкви и армии. Я сначала был за то, чтобы в армии, где так много проблем, присутствовали священники многих конфессий. Но получилось, что священники не занимаются религиозным образованием, нравственными проблемами, их интересуют исключительно вопросы пропаганды, идеологии, они заменяют политруков. Церковь выполняет роль, которая ей не только не свойственна, но и противопоказана. Это дискредитирует религиозные ценности. В армии есть необъятное поле для работы: дедовщина, отношения офицерского и рядового составов. Но ничего не делается. Только освящают, окропляют оружие, подводные лодки, произносятся речи, а задача, которая лежит на религиозной организации, остается невыполненной.
Единственное место, где хоть что-то делается, это колонии. Часто священник там действительно является авторитетом. Он решает проблемы, возникающие между заключенными.
Среди исторических документов Русской православной церкви я выделяю послание соловецких епископов, когда семнадцать священников, которые сидели в Соловецком лагере, написали обращение к Советскому правительству. Все они потом погибли. Читая это письмо, я поражаюсь тому, что это послание – высший гимн свободе совести, написанный в условиях крайней несвободы, в условиях мученичества. Его авторы были свято убеждены, что свобода совести возможна при любом режиме, в том числе и при таком тоталитарном, как советский. При этом они утверждают в письме, что христианство и коммунизм несовместимы и даже диаметрально противоположны, но Церковь может существовать и даже свободно действовать при любом режиме. Для этого требуется одно условие – отделение от государства. Сфера материального благополучия – это забота государства, а сфера нравственности – Церкви, которая свободна утверждать свои принципы и осуществлять ту деятельность, которая соответствует ее положению.
Неслучайно это письмо не стало популярным в 90-е годы. Сначала я этому удивлялся. Когда в 1988-м году в сборнике «На пути к свободе совести» я процитировал две трети этого письма, то считал, что уже опоздал: пока выйдет сборник, письмо будет известно, публикация потеряет свою актуальность. Но нет. И сегодня об этом письме говорится очень мало и сдержанно.
Недавно я разговаривал с митрополитом Сурожским Антонием, который так же согласен с тем, что Церковь не должна слишком приближаться к государству. Думаю, что это опасно для всех. Государство непостоянно. Оно не ставит во главу угла нравственные ценности. Также переменчивы государственные мужи. Например, кто поднял вопрос о возвращении на Лубянку памятника Дзержинскому? Те, кто, казалось бы, поддерживает Церковь. Но Дзержинский занимался уничтожением религии и священства. Поэтому союз с такими людьми, да и вообще с государством, опасен, поскольку это приведет к тому, что Церковь будет обслуживать интересы государства, займет подчиненное положение.
Понимают ли Вас иерархи Православной церкви?
Я искренний православный верующий, вхожу в общину при храме Космы и Дамиана, которую возглавляет отец Александр Борисов.
Я не случайно выделил митрополита Антония, он был одним из кандидатов на пост Патриарха, но, к сожалению, дал самоотвод, хотя у него были все шансы занять этот пост. Это очень уважаемый в Церкви человек.
Но московские иерархи думают, что могут найти некую середину в отношениях с государством, но в последнее время ее не находят. Стремясь получить какую-то помощь, они платят за это очень дорого.
Сейчас идет дискуссия о внедрении в образование основ православной веры. Каково Ваше отношение к этому?
Закон говорит следующее: «С согласия родителей или лиц, их заменяющих, с согласия детей, обучающихся в государственных общеобразовательных муниципальных учреждениях, администрация указанных учреждений по согласованию с соответствующим органом местного самоуправления предоставляет религиозной организации возможность обучать детей религии вне рамок образовательных программ». То есть, школа только может предоставлять помещение, а религиозным образованием должна заниматься религиозная организация. Здесь все совершенно ясно, и я не понимаю, почему так трудно прочесть этот закон.
Как же Церковь не боится отдать религиозное образование тому множеству учителей, подготовка которых будет крайне низкой? И каждый из этих учителей будет учить детей в силу своих собственных убеждений. Так, например, есть передача «Русский дом», которая вроде бы призвана пропагандировать православную культуру, но там настолько сильна политическая компонента, что многие православные эту передачу не смотрят.
Представители других конфессий говорят: «А почему бы и нам не дать возможность говорить о своей вере?» Это опасно для всех религиозных организаций.
Я надеюсь, что то, о чем сегодня говорят, не произойдет, иначе будет очень сильный отток верующих от Церкви и очень резкое снижение религиозного сознания. В школах нужно дать детям представление о религиозных ценностях, рассказать, как человечество приобщалось к ним, хранило их, утрачивало. История Церкви в высшей степени драматична. Если дети усвоят ее, то среди них никто не останется равнодушным.
Наблюдается некоторое неравенство в отношении к религиозным организациям. К чему может привести подобное положение вещей?
Страшно, когда идет межконфессиональная борьба. Очень легко стали пользоваться термином «тоталитарная секта», автор которого небезызвестный Дворкин. Все полагают, что, пнув противника, они выиграют. Я занимался расследованием, когда в Буйнакске заживо сожгли двух христиан-адвентистов. Толпа воспользовалась теми же клише, которыми пользуются религиозные авторитеты: «Это представители тоталитарной секты!» Не говорилось, что это члены церкви адвентистов. А конфликт был в том, что жена была русской, а муж – дагестанцем, принявшем христианство, и ему это не простили. По местному телевидению пострадавших называли «представителями тоталитарной секты», то есть, государство и СМИ одобрительно отнеслись к тому, что людей публично сожгли заживо.
Я писал в прокуратуру, которая что-то пыталась сделать, но дело до конца не довели. А ответственность за это лежит и на нас, верующих, которые в своих корыстных интересах, решая сиюминутные проблемы, позволили столь легко проскальзывать этим терминам. Таким образом мы сеем насилие, зло. От этого не выиграет никто. Иллюзия, что какая-то конфессия от этого что-то приобретет.
Когда в 1997-м году принимался Закон о свободе совести, я говорил, что он нарушает права всех конфессий, в том числе и Русской православной церкви. Достаточно пункта, что нельзя вовлекать в религиозную деятельность малолетних без согласия их родителей. Меня самого крестили дед и бабушка, которым я очень за это благодарен. Родители мои согласия на это не давали, потому что они занимали довольно высокое положение. А по действующему сейчас Закону всякая бабушка может быть подвергнута преследованию. И уже есть примеры этому. Пока это касается свидетелей Иеговы, но завтра может коснуться любой конфессии. Нельзя быть близорукими, нельзя решать проблемы, желая зла другому, и полагать, что ты сам спасешься.
Сегодня особенно остро стоит вопрос сохранения религиозного мира. Если мы позволим себе вольности и бросания каменьями друг в друга, это может обернуться трагедией.
На рубеже 80-90-х годов Вы работали в Моссовете. В чем заключалась Ваша работа?
Я верующий с детства. Был журналистом и ходил в церковь, даже будучи работником «Комсомольской правды». В 1970-м году я познакомился с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, стал заниматься правозащитной деятельностью, входил в Общественный комитет по защите прав верующих. Возглавлял Комитет Глеб Якунин. Мы защищали права верующих всех конфессий. Это был период единения.
После объявления моей гражданской позиции мне было запрещено работать в СМИ. Я стал плотником, маляром, потом меня устроили пожарным в театр на Таганке, о чем у меня есть запись в трудовой книжке: я - член редколлегии «Комсомольской правды», а потом пожарный в театре на Таганке.
В 1990-м году я был избран депутатом Моссовета, где создал комиссию по свободе совести и вероисповедания. Потом такую комиссию создали мои друзья в Верховном Совете. Так мы еще до появления Закона о свободе совести стали реализовывать принципы этой свободы – передача храмов, молитвенных домов и равноправие конфессий.
Уже тогда были серьезные проблемы во всех этих вопросах. Даже когда была договоренность о передаче Успенского собора для службы, и мы хотели обследовать колокольню Ивана Великого, ее сотрудники ложились на пол, не давая нам возможности провести обследование. Были проблемы с передачей лютеранской кирхи, с католическим костелом Непорочного зачатия.
В начале принцип равноправия более-менее еще соблюдался. При мне начала действовать Армия Спасения, и отношение властей к ней было спокойное. Но позже началась жесткая дискриминация протестантских конфессий, католиков, и межрелигиозное равновесие было нарушено.
Я был противником Закона о свободе совести 1997-го года, хотя какое-то время был даже председателем рабочей группы, но потом была собрана другая группа, которая и принимала решения. Это действительно дискриминационный закон, направленный против верующих всех конфессий. Нам повезло, что у нас такая Конституция и Конституционный суд, которые смогли защитить религиозные организации и оспорить некоторые статьи Закона.
Кто сейчас обращается к Вам за помощью?
Приходится заниматься и защитой прав верующих, и насилием в правоохранительных органах. Мы сейчас работаем над законом об общественном контроле в местах изоляции – тюрьмах, колониях.
Какую работу Вы вели вместе с Андреем Дмитриевичем Сахаровым?
Мы тогда проводили совместные правозащитные семинары, участников которых периодически забирали в «кутузку», и с помощью Андрея Дмитриевича иногда удавалось их освободить. Есть точка зрения, что Андрей Дмитриевич был индифферентен к религии, но это не совсем так. Его последнее выступление, когда он собрал нас всех у себя дома, было лекцией о Вселенной. Елена Георгиевна спросила его: «А какое место ты отводишь Богу?» Он сказал: «Бог – это так много, что Ему нельзя отводить место». Он был верующим человеком и очень помогал нам в защите свободы совести. Для него этот вопрос был очень важным.
Что Вы можете рассказать об отце Александре Мене?
Вокруг него объединялась ищущая интеллигенция. Мы ездили к нему в Новую деревню и там, у него, знакомились и общались друг с другом. Одним из главных принципов отца Александра была веротерпимость, то есть, сохраняя твердость своей православной веры, он призывал не только быть терпимым к верующим других конфессий, но даже взаимодействовать с ними.
|
