Но до того был еще третий сон. Мне показалось, что перед этим меня разбудили, и только затем возникла картина.
      Приснилась мать. Она умерла, когда мне было пять лет. Ее лицо я помнил по фотографии. Приснилась впервые в жизни. Сначала возникла висящая высоко, в каком-то огромном зале, хрустальная, в тысячу свеч люстра. Разглядывая ее, я увидел возникшее слева прямо из воздуха лицо женщины. Ее волосы были собраны как-то необычно, все вверх, высоким конусом, вокруг которого вилась спираль колючей проволоки. Я удивился, а проволока вдруг превратилась в ожерелье, в нить черного жемчуга, ее шипы — в драгоценные камни, выполненные в виде пшеничных зерен. Я перевел взгляд на лицо женщины и только тогда понял, что это мать. Понял, что ей уже все известно и про убийство и про приговор, мне стало стыдно, в голове мелькнуло — убежать!, но мать вдруг улыбнулась, подняла правую руку и показала глазами на свое запястье. Там висела нитка крупных красных бус (сейчас допускаю, что это были просто четки), а в их схождении я увидел большой, сверкающий гранями рубиновый крест. Не обычный, а наподобие мальтийского, с расширяющимися концами. Мать дважды коснулась креста пальцем, и я понял, что она говорит: «Не забудь про это…»
      До обеда я отвлекся. Это было число с тройкой — вывели и увезли смертника из тридцать пятой. Слегка подобрался, но когда принесли газету, снова вернулся к своему сну. На развороте «Комсомолки», на третьей странице было помещено фото какой-то латиноамериканской не то певицы, не то актрисы (если не изменяет память по имени Лусия Мендес), левый полупрофиль. Серьга в ее ухе была выполнена в виде того самого «мальтийского», показанного мне матерью креста.
      Манипулировать мышами, слышать мои мысли и даже проникать в мои сны и компилировать из хранящегося в моей памяти какие-то коллажи и сценки, по всем моим ощущениям, Сокамернику было вполне доступно. Но мне всегда казалось, что по какой-то причине он, так же как и я, не имеет возможности покинуть пределы камеры — приговорен, приписан, прикован к ней цепью, и параметры действия его феномена никак не распространяются за периметр нашего с ним обиталища. Сны свидетельствовали о другом. Знать о содержании публикаций завтрашних газет, не заглянув в верстку, он не мог. Потому он либо покидал камеру, а значит, имел возможности и способности более масштабные, нежели представлялось мне, либо обладал даром предвидения предстоящих событий, либо же сам определял, устанавливал, творил их очередность и последовательность. Обладал степенью свободы и полномочий того, кто уже мог связать узел Хима и разрешить узы Кессиль (Иов 38:31).
      На глаза попалась фраза: «Не верьте сказкам — все это было на самом деле». Я уже почти не рассуждал, вообще старался уже настроить себя исключительно на прием — как бы и где бы чего не проморгать. «Если есть Бог…», — все настойчивее высвечивала где-то на заднем плане обмолвка корреспондента, но я по-прежнему не обращал на нее внимания, хотя и звучать ей уже не запрещал.
      Это были уже первые числа декабря, пошел четвертый месяц моего пребывания в одиночке, и в эти дни вдруг снова мелькнула надежда избежать расстрела.
      Ко мне снова зачастили следователи. Другие. Я должен был подписать протоколы с показаниями против Т. Г., руководителя следственной бригады, с которым работал в одной из республик, и который теперь был избран депутатом Верховного Совета СССР.
      Мне даже показалось, что это снова начал проявлять себя закон моей всегдашней везучести — бросила, постращала и вот снова вернулась, чтобы отбить и спасти.
      Это был мираж. Я спросил о гарантиях, начались торги, мне пообещали «кое-что кое с кем согласовать», долго не появлялись, а потом мне передали, что там решили обойтись без меня. Последняя иллюзия избежать расстрела растворилась.
      Что шанс исчез, мне сообщили утром. Душевное равновесие было поколеблено, но я решил не ломать распорядок дня, лег, и чтобы закончить начатую накануне рифмовку, попробовал, как обычно, выйти к месту встречи с Сокамерником. Пролежал с полчаса, но осадить мельтешение мыслей никак не получалось. Лежал на спине, руки с листком бумаги и карандашом на груди. Смотрел на зарешеченную в нише над дверью лампочку. В коридоре залаяла собака — следственных стали выводить на прогулку: там запокрикивали, затопали. Прошло еще минуты две-три, и я увидел, как от лампочки тихо отделился пучок света в виде крохотного кусочка прозрачной льдинки, проследовал через всю камеру и, достигнув меня, исчез в области моего подбородка. В следующее мгновение я почувствовал, что поднимаюсь в воздух. Из одного я превратился в двух. Один «я», продолжая оставаться в том же горизонтальном положении, медленно поднялся в воздух и повис над проходом. Второй же «я» продолжал лежать на постели и смотреть на первое свое тело снизу. Верхний повернул голову вправо и посмотрел на нижнего «я» сверху, затем перевел взгляд на потолок, который оказался совсем близко на расстоянии руки, увидел трещины, отслаивающиеся куски побелки, присохшего комара; услышал, как хлопнула дверь камеры наверху, и по лестнице загремели каблуки. «Я» — висящий попробовал ощутить свое тело, ущупать спиной какую-то под собой опору. Подо мной было пусто. В этот момент словно потянуло сквозняком, и меня слегка сместило к окну. Я подумал: если упаду, то ударюсь затылком об угол тумбы. Я попробовал повернуться набок — успеть подставить, если начну падать, руки. При этом я переложил карандаш в левую руку, а правую стал выпрямлять вдоль тела — произвел какое-то мышечное усилие и в ту же секунду почувствовал, что заскользил вправо и вниз, и через мгновение уже снова был только в единственном числе, лежащим на топчане.
      Каждое свое движение я сознавал и контролировал, критического восприятия действительности ни на секунду не утрачивал. Что я попробую списать этот факт на сон или на мимолетный перекос сознания, Господь предусмотрел. Когда, поднявшись с постели, я попробовал сообразить, что же это со мной было, я сразу же вспомнил про близкий потолок — взобрался на раковину и исследовал место свода, которое разглядывал во время раздвоения. Сразу же обнаружил и ту самую сетку трещин, и раздавленного комара — все то, чего при том ничтожном освещении шестидесятивольтовой, запрятанной в нишу за решетку лампочки видеть с пола никак не мог…