Вернуться в оглавление №563

Мистика общевойскового боя

На экраны кинотеатров вышел фильм «Последний самурай», из которого ясно, как начиналась белая япономания.

Она началась эффектно и экстремально, в чем убеждает стройный каскад режиссерских решений Эдварда Цвика и операторских пассажей Джона Толла. О костюмах и говорить нечего — «Последний Самурай» номинирован по этой позиции на приз Киноакадемии США. При таких творческих условиях красивая, зрелищная, не лишенная философских претензий история о бывалом и уже почти спившемся штатовском рэйнджере Олгрейне (Том Круз), который в 1870 году приехал со спорно выполнимой миссией в Японию, попал в плен к cамурайскому клану Кацумото и помешался на бусидо, обречена на определенную зрительскую благодарность. Иной благодарен за проникающий с экрана в нервную систему мистический трепет, когда из сизого тумана рассветного болотистого леса под психотронные боевые кличи перед ротой необстрелянных японских плебеев грациозно появляется эскадрон средневековых аристократов­всадников. Иной — за поданную в щедрых замедлениях самурайскую батальную эстетику. Кто­то — за превосходные пейзажи и вид Фудзиямы с моря и с крыльца дома умытой грустным дождем японской горной деревни (и Фудзи, и пейзажи снимались в Новой Зеландии). Не исключено, что не останется незамеченным качество кастинга: таких махровых, тристапроцентных буси, как зорко отобранные Цвиком актер­мастер кэндо Кэн Ватанабэ (Кацумото) и актер — мастер каратэ Хирэюки Санада (Юджи), не увидеть ни у певца самурайства Куросавы, ни у брутального Китано. Культурную же точность психологического ряда «Самурая» и адекватную национальным традициям предмета деликатность решения лирической линии (Олгрэйн параллельно со всем древнеяпонским полюбил жену убитого им в том самом рассветном лесу самурая Хиротару) вполне оценит лишь японофил. В лучшем случае — человек, склонный к тому восприятию жизни, какое практикуют сентиментальные перфекционисты японцы.

В сюжете — икебана из тематических пластов, танка из культурологических тезисов и моральных установок: грубое новое, не тронь колыбель традиций; Япония — страна уникальной, заслуживающей восторга воинской и вообще культуры; доблесть — в мече, в пулемете — подлость; честь выше прибыли и чего бы то ни было.

Все сколь не ново по сути, столь убедительно доказано в очередной раз. В том числе и поэтому «Последний самурай» вполне может стать как апогеем всемирной моды на Японию, так и ее финальной точкой.

Одна из пронзительнейших сцен фильма: самурай Юджи на глазах у всей деревни красиво, технично, презрительно, идейно избивает янки Олгрэйна. Герой Круза целует грязь, втихую влюбляющаяся в него вдова убитого врага плачет от обиды и унижения; Юджи не плачет, но по изведенному агрессивной скорбью лицу стекают капли серого горного ливня.

Мировая пресса не устает удивляться: почему и зачем актер Том Круз практикует буддийские совершенства? Тренировавшийся до съемок «Самурая» восемь месяцев и так и не побрившийся после них Том Круз отвечает вопросом: «Разве людям нравится поступать неправильно?»

Константин Кириллов