Юрий Поляков: «Писатель должен быть оптимистом!»

– Для традиций русской литературы это скорее норма, чем исключение. Трудно найти в нашей истории писателя, который не занимался бы журнально­издательской деятельностью. Давайте вспомним: Достоевский, Пушкин, Некрасов… Если же писатель не вылезает из­за своего письменного стола, то через несколько лет он превращается в жуткого зануду…

Но, замечу, первые два года моего назначения главным редактором я почти не садился за рукопись – в таком тяжелом состоянии была газета. Времена либерального господства до того довели «Литературку», что ее читали только буквально в пределах Садового кольца.

– За пять лет наш тираж поднялся с двадцати тысяч до девяноста. А удалось нам это только благодаря смене курса, мы отказались от либеральной моноидеологии и вернули в газету изгнанных писателей патриотического направления. (Странно подумать: имя Распутина не упоминалось здесь в течение десяти лет ни разу.) Мы стали рассказывать не только о Букере и околобукеровских играх, но и о литературном процессе, который происходит и справа, и слева и в столице, и в губерниях. Тогда нас стали читать в разных городах: в Новосибирске, Ростове, Франкфурте, Иерусалиме.

Ну, конечно, поначалу нам доставалось со всех сторон. Причем не только от либеральных изданий, но, что интересно, и от патриотического лагеря.

– Дело в том, что в начале девяностых литературное пространство разделилось на два политико­эстетических «гетто»: одно условно назовем – либерально­экспериментальное, а другое – патриотическое. Оба этих «гетто» существуют абсолютно независимо друг от друга (чего в русской литературе ранее никогда не было – всегда самые интересные идеи и новые взгляды рождались в столкновении патриотов и скрытых западников).

Ну так вот. Эти два лагеря образовали две свои совершенно разные культуры. У каждой группы – свои журналы и свои издания, куда чужакам вход заказан… У каждого лагеря свои иерархии. Причем либеральный гений считается предателем и подонком у патриотов, а патриотический – графоманом и мракобесом у либералов.

Знаете, я слышал о таком случае: когда части слепых людей передовые ученые предложили вернуть зрение, то они в абсолютном своем большинстве отказались от операции. Из­за льгот и потому, что приспособились к такому образу жизни. А если незрячие вдруг станут здоровыми людьми, то что же – им надо будет по­новому устраиваться в мире? И здесь произошло то же самое: возвращение в нормальный диалогический режим стало для литераторов двух враждующих лагерей лишней нагрузкой и даже… угрозой (ведь место в литературном мире занимают чаще всего не по уровню дарования, а по степени преданности идее). Поначалу нас обвиняли одновременно и в жидомасонстве, и в черносотенстве, поскольку мы на одной полосе ставили публицистов совершенно разных взглядов. Но потом подуспокоились, тем более что газета становилась все более влиятельной и уважаемой.

Мы стали публиковать аналитические материалы, в которых рассматривали экономическое, политическое состояние страны. В свое время активно вмешались в ситуацию с альтернативными учебниками, которые были призваны воспитывать или антипатриотов, или шизоидов с мозаичным сознанием. Именно по нашим публикациям были приняты первые решения правительства об их устранении. Помните знаменитый скандал с учебником истории, который отвел Великой Отечественной войне всего пол­абзаца? Мы стали влиять своими публикациями и на телевидение. И читатель, пусть не так быстро, как мы хотели, но тоже к нам вернулся. Это было непросто – все же и инерция велика, и разрушена система распространения…

Но скажу вам без преувеличений: «Литературная газета» – единственное культурологическое издание, которое за последние годы в разы увеличило свой тираж!

 - Юрий Михайлович, ну и каково быть главным редактором самого тиражного культурологического издания?

- Особенность нынешнего времени: друзья говорят мне: дай я тебе занесу материал или стихи. Я им отвечаю - неси, пока меня не сняли. - А что, должны снять? - Нет, но могут в любой момент.

Так вот - получилось, что я попал в положение редактора 19 века. То есть превратился в наемника, когда с хозяином возможна вполне теплая дружба, но если в какой-то момент его перестанет устраивать коммерческая сторона вопроса, то он тебя просто уволит. В любой момент я могу уйти. Но кстати, я уже сейчас в "Литературке" я один из редакторов-долгожителей, дольше меня работали только двое главредов: Чаковский и Удальцов.

Возвращаясь к теме, хочу сказать - сама проблема патриотизма, о которой мы говорим - проблема гуманитарного спора. А хозяева "Литературки" - не писатели, а бизнесмены и московское правительство. Московское правительство не может быть не патриотом, а бизнесмену главное получить прибыль. И вообще, лично я считаю, что кто б ты ни был, но если живешь в России, то антипатриотизм для тебя - это аномалия.

- Ваши герои имеют свойство открываться с самой неожиданной стороны…

- В произведении важна не идея, а художественное открытие. А художественное открытие - оно всегда полифонично и обнажает все противоречия.

Меня, например, часто осуждали за то, что в моих романах может быть симпатичным проклинаемый всеми олигарх. Но, кстати, если бы у него не было личного обаяния и энергии, он не стал бы богатым человеком. У него по определению должна быть какая-то инфернальная магия.

- Мне показалось, что герои "Грибного царя" Алипанов и Свирельников слишком интеллектуалы для своих социальных слоев. Алипанов - бандит, Свирельников - предприниматель…

- Так они разные бывают. Я, например, общался с новыми русскими, весьма богатыми и интересными, и с совершенными троглодитами. Но и надо понимать, что литература - это не буквальное отражение жизни.  Для романов выбираешь из повседневности что поинтереснее. Ну, выведу я этого "Му-му" и дальше что? Хотя у тоже есть такие типажи - в "Небе падших, например.

Кстати говоря, почему же тому же Алипанову не быть интеллектуалом? Он бывший опер - человек, закончивший юридический институт, прочитавший массу литературы по психологии. Он закончил Можайку, офицерскую академию, где учили языкам… Посмотрите - у Достоевского все злодеи с философией. Так что я иду в канве отечественной литературы. 

– Про вас говорят, что вы много времени проводите за границей…

– За границей я действительно бываю часто по самым разным причинам. Ну, во­первых, я – писатель небедный и могу себе позволить отдохнуть с семьей за рубежом. Во­вторых, есть масса россиян­эмигрантов, для которых чтение «Литературки» – это способ выживания на чужой земле. Мы стараемся, чтобы наша газета оставалась и сейчас одним из самых читаемых изданий за рубежом.

– Во многих театрах идут мои пьесы. Несколько во МХАТе, одна из них – «Контрольный выстрел», которую мы сделали с Говорухиным. «Заложница любви», «Халам­бунду». И «Хомо­эректус», тот самый, который вызвал возмущение некоторых театральных критиков… Что я заметил: ты можешь творить на сцене все что хочешь, вплоть до действий сексуально извращенных, на это никто и внимания не обратит. Но как только в произведении появляется сатира, то есть критика существующего строя, его нравственности, политики и экономики, все сразу спохватываются и начинают кричать о приличиях…

– Да, я помню еще буфетное диссидентство 70­х и 80­х и их рассказы о потаенных рукописях. Когда стало возможным достать из столов то, чем братья­писатели хотели потрясти советскую действительность, оказалось, что у считанных единиц в столах прятались рукописи. В моем поколении я был едва ли не единственным человеком, у которого было что показать. А я был секретарем и членом парткома Московской писательской организации и, в общем, никогда не клял строй… У меня в столе лежали две неопубликованные повести – «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба»…

Меня часто спрашивают, зачем я пишу о новых русских, о их быте, о семейных отношениях? Я говорю: друзья мои, нравится вам или не нравится, но политику государства сегодня определяют не ворчащие на своих кухнях патриоты, а именно эти люди. Если они будут и дальше работать на полное разрушение нравственности и государства, то через несколько лет от великой империи останется европейская страна размером не больше Австрии.

Увы, так называемые новые русские сегодня – носители пассионарной идеи, но сейчас субпассионарны, пользуясь гумилевской терминологией. Но это вовсе не значит, что завтра не произойдет социально­нравственной мутации и они не станут пассионариями. Поэтому сейчас очень важна попытка понять их внутренний мир, их систему ценностей… Ведь и читая Тургенева, люди поначалу недоумевали – ну кто такой этот Базаров?! А потом эти Базаровы страну перевернули.

– Ну, вообще, я стараюсь писать о тех сторонах жизни, которые так или иначе знаю – по личному опыту или по опыту близких друзей. Как реалист, считаю, что вежливость прозаика – прежде чем описать среду обитания твоего героя, ознакомься с мельчайшими деталями этой среды, чтобы читатель воспринимал твою книгу как живой мир, а не как муляж.

С этого и начиналась моя проза. В «ЧП районного масштаба» у меня был описан настоящий райком. В «Ста днях до приказа» – армия, в «Козленке в молоке» – самая достоверная писательская среда. А один друг, прочитав мой роман «Замыслил я побег», сказал мне, что в этом романе, Юра, ты нас, мужиков, сдал с потрохами… А другой долгое время прятал его от жены.

– Есть такие психологические моменты, которые мужская проза по умолчанию не описывает. А мне интересно озвучить, что происходит в душе мужчины, когда он, например, разговаривает с девушкой.

– У меня другая поэтика и стилистика. Когда в начале девяностых Валентин Григорьевич читал мою повесть­памфлет «Демгородок», он сказал: кошмар, как вы можете смеяться в это время? Я ему отвечаю: ну Гоголь ведь тоже смеялся. Он мне – ну вы же не Гоголь… А дело в том, что есть гоголевская, толстовская, чеховская традиции. И каждая модель имеет право на жизнь. Моя модель идет от гоголевской, когда мир познается через усмешку.

– Правильно, к серьезному чтению приучают десятилетиями, а отучают очень быстро. Но время требует от российского народа серьезного чтения, а не почитывания разной развлекательной муры… Да, я утверждаю: дайте мне на два месяца один канал, и, я вас уверяю, вся страна взапуски будет читать Тимура Зульфикарова, Валентина Распутина, Юрия Козлова, покойных Вячеслава Дегтева и Юрия Кузнецова.

Кстати, о поэте Юрии Кузнецове хочу заметить: мы были практически единственными из изданий общефедерального плана, которые в связи со смертью Юрия Поликарповича опубликовали некрологи. Причем обрушились с жуткой критикой на правительство, проигнорировавшее эту смерть. Телевизионщики отбрыкивались тем, что они, мол, его не знают. Да вы можете и Пушкина не знать, это же не причина не говорить о нем по телевидению!

– Возможно, возможно. Когда я был начинающим писателем, вскружил не одну девичью головку, зная, как расшифровывать персонажей романа Катаева «Алмазный мой венец». Помните, Есенин там был королевичем, Мандельштам – Щелкунчиком, Нарбут – Колченогим? Я знал, как расшифровывать Нарбута, и этим завоевал большой авторитет в молодежных кругах.

– Я не беру девушку из заводского общежития, хотя, уверяю вас, читали и они. А уж девушке из интеллигентной среды было просто неприлично пойти на вечеринку, не проштудировав последней вещи Трифонова или Распутина… Помню, мы однажды читали стихи в клубе какого­то завода или колхоза, как одна по виду простая женщина сказала мне: «Я всегда отличу хорошие стихи от плохих. От хороших мурашки по спине бегут». Так вот, чтобы мурашки бежали, наши литература и пресса должны работать не на развращение и оглупление, а наоборот. И о нашей жизни должны говорить не безмозглые певцы, которые даже в «фанеру» не попадают, а – поэты, прозаики, искусствоведы, люди интеллигентных профессий. В общем, профессиональные жизневеды… Все­таки у русской культуры – гигантские реабилитационные возможности. Оправились ведь после гражданской братоубийственной войны…

– Мы с вами должны быть оптимистами. Если не будем мы, что останется простым людям? Интеллигенция существует для того, чтобы духовно оформлять свой народ… А для чего же еще? – чтобы писать стихи, которые через тридцать лет никто и читать не будет?

– Я своим критикам говорю, чтобы они отбирали произведения из потока… Ведь когда видишь талант, начинается другая система отношений, независимо от известности, такое ощущение товарища по цеху. Социально­иерархическая разница – это все временное. Когда я читаю Георгия Иванова или Ходасевича, мне все равно, какие посты они занимали…

Я прощаю и помогаю талантливым людям, даже если в свое время они делали мне гадости. Лучше напечатаю в газете талантливого недруга (если, конечно, он не окончательный мерзавец), чем бездарного друга.