|
|
|
Промышленный подъем последних двух лет привел к существенным изменениям кадровых потребностей экономики. Если в начале 1990-х новая экономика требовала бухгалтеров, компьютерщиков, менеджеров и прочих маркетологов, то с 1999-го мощно заявляет о себе новая тенденция на рынке труда: предприятиям требуются квалифицированные рабочие-станочники, инженеры-технологи. Но советская система воспроизводства таких работников почти разрушена. А российская система профобразования ориентирована в основном на так называемые рыночные специальности.
Экономика катастроф
В стране постепенно накапливается избыток рыночных специалистов, услуги которых, как и положено по рыночным законам, в своей массе дешевеют. Растет конкурентный отбор, простого рыночного образования или «рыночных знакомств» уже недостаточно для успешной карьеры. Эта категория специалистов рискует оказаться в той же ситуации, что и инженеры после распада СССР, — в таком количестве они не нужны. В то же время происходит старение и выбывание квалифицированного рабочего персонала в промышленности.
Справка N. Уже сегодня в банке вакансий ростовской службы занятости из 16 тысяч заявленных вакансий только 3,2 тысячи — вакансии служащих. То есть 80% кадровой потребности ростовских предприятий — это специалисты рабочих специальностей. Невосполняемость рабочего персонала приводит к тому, что замедляется смена поколений. Средний возраст рабочих на производственных предприятиях Ростова приближается к 50 годам.
Стариков с десятилетними навыками мастерства на производстве естественным образом становится все меньше, уже образовался поколенческий разрыв. Если даже в ближайшие годы удастся прекратить паузу в непрерывном цикле воспроизводства мастеров, то все равно поколенческий разрыв профессионального мастерства уже является миной замедленного действия. Через пять-десять лет старики уйдут на пенсию, молодые, если даже придут на заводы, не успеют набраться мастерства (да и не от кого будет). При том, что Россия все-таки включается в мировую экономику и в международную технологическую конкуренцию, а новый век потребует более сложных технологий, в том числе в части массового материального производства, этот поколенческий разрыв может оказаться, как любят говорить политологи, серьезным фактором национальной безопасности. А если по-простому, то к числу традиционных причин невысокого качества российских изделий прибавится еще одна — снижающееся мастерство рабочих.
Конечно, апологеты постиндустриального общества могут возразить, что не стоит нам цепляться за чугун, станки и комбайны, так как передовые страны вытесняют материальное производство на периферию, в страны третьего мира, а у себя развивают производство информации и технологий. Конечно, нам тоже этим надо заниматься. Но вряд ли это задача завтрашней повестки дня. Всему свое время. Пока мы дойдем до переноса лицензионного российского материального производства на Тайвань, страна развалится. Причем не в геополитическом, а в буквальном, вещном смысле. Ведь материально-техническая база России в целом стареет не только сама по себе, но ухудшается по качеству даже и в новых образцах из-за снижения качества труда. К каким это будет приводить большим и малым авариям и техногенным катастрофам — трудно сказать. Но аварийность, «катастрофность» явно повысятся. В связи с катастрофами последних недель на этот счет уже появилось немало убедительных экспертных суждений. И если поломка комбайна, в сущности, пустяк, грозящий всего лишь огромными убытками фермеру, то при мысли о предстоящем пуске Ростовской АЭС становится страшно. Теперь надо только представить, насколько тесно наша повседневность связана с техникой, и станет очевиден масштаб нашей зависимости от качества этой техники.
Кем быть?
В последнее десятилетие промышленность уже понесла большие и невосполнимые потери качества человеческого материала. Но постдевальвационный подъем дает ей шанс. Выросли объемы сбыта, промышленность стала требовать рабочих рук.
Справка N. На крупнейшем ростовском заводе — «Ростсельмаше» — в январе 1996 года работало 37 тысяч человек. В январе 2000-го — 14 тысяч (дойдя до черты, за эти четыре года завод сократил почти 60% персонала). Но маятник качнулся обратно: сегодня новое руководство завода заявляет об остром дефиците квалифицированных работников, прежде всего рабочих и инженерных специальностей. Производственная перспектива «РСМ» в ближайшие два года потребует набрать дополнительно 5 тысяч человек. Это должны быть высококвалифицированные и добросовестные специалисты. Где их взять? Дошло до того, что «Ростсельмаш» пригласил 80 сварщиков из Белоруссии.
В конце концов производственники обратили свои взоры на былых партнеров в системе среднего профессионального образования. Но не тут-то было: ПТУ и техникумы, следуя моде, переквалифицировались на выпуск экономистов, бухгалтеров и юрисконсультов. Совершенно понятно, что экономист с дипломом техникума уступает вузовскому специалисту, поэтому такие «дипломированные» экономисты нередко пополняют ряды безработных, и государство должно еще раз тратиться на их обучение.
Однако для молодежи, не сумевшей поступить в вузы, «новые рыночные» профессии все еще привлекательны, поэтому ссузы упрямо следуют прежней конъюнктуре. В Ростове даже создана специальная комиссия, которая намерена подкорректировать профиль выпуска в ссузах в сторону производства. Но директора техникумов и ПТУ отзываются на ее инициативы, мягко говоря, без энтузиазма.
Есть только небольшая подвижка: в качестве эксперимента заключены договоры между «Ростсельмашем» и его бывшими профильными ссузами — «Ростсельмаш» обязуется гарантированно трудоустроить выпускников, обучающихся или переобучающихся по этому договору. С помощью службы занятости уже набран первый поток, 100 человек. Капля в море.
Аналогичные проблемы и с инженерно-руководящим персоналом на производстве. Вузы за 10 лет переориентировались на профессии «новой экономики». И если на закате советской эпохи был очевидный переизбыток инженеров, то теперь их не хватает. Пока что некоторые производственники пытаются выкручиваться сами. К примеру, по информации директора «Гранита» Г. Давыденко, в профильном Таганрогском радиотехническом институте учится всего 30 ростовчан на всех пяти курсах. Это значит, что «Граниту», испытывающему недостаток инженеров, в ближайшие годы от некогда родного института почти ничего не перепадет. С этой осени «Гранит» на базе своего учебного центра открывает филиал Таганрогского радиотехнического института. Набрано 50 студентов — завод пытается сам предпринять меры по восполнению кадрового потенциала, не дожидаясь перестройки системы образования.
В целом же система образования оказалась совершенно не готова к промышленному подъему. Более того, даже когда спрос на специалистов-производственников стал очевидным, ссузы и вузы все равно не желают перестраиваться, хотя на них уже буквально давят со всех сторон. Почему?
Да потому что руководители ссузов и вузов знают, что, переориентируйся они даже на производство, молодежь все равно не пойдет к ним учиться. В самом деле, ну, будет создана образовательная инфраструктура для производства. Но зачем молодым людям приобретать промышленные специальности? Это что, престижно?
Тлетворное влияние рынка
Глубинная проблема дефицита специалистов и снижения качества труда в промышленности все-таки заключается не в недостатках системы образования (хотя и они налицо). Проблема — в трудовых мотивациях.
И даже деньги играют здесь не первостепенное значение. Вот пример. Разгоняя маховик производства и нуждаясь в работниках, «Ростсельмаш» стал поднимать зарплаты. Средняя зарплата на «Ростсельмаше» в декабре прошлого года была 700 рублей. С приходом нового руководства ситуация изменилась. В апреле средняя зарплата достигала 1600 рублей, в мае — 1900, к концу года руководство намерено довести ее уровень до 2500 рублей.
Справка N. По данным ростовской службы занятости, зарплаты на промпредприятях Ростова колеблются в пределах от 1500 до 3500 рублей. Официальный уровень средней зарплаты в Ростовской области в июле — 1438 рублей. Таким образом, зарплаты на ростовских предприятиях уже сравнялись со среднестатистическим областным параметром или превосходят его в 1,5–2 раза!
Ситуация изменилась, и по уровню зарплат промышленность выглядит никак не хуже большинства других сфер занятости. Так в чем же дело?
Французский социолог Жак Эллюль в 1970-е годы вывел такое понятие — «пропаганда образа жизни». Этим понятием он объяснял эффективность экспансии западных ценностей, которые распространялись по миру без какой-либо специальной идеологической поддержки (как ее понимали в Советском Союзе). Если перевести на советский новояз, то «пропаганда образа жизни» — это то самое «тлетворное влияние Запада». Естественно, это влияние было куда как эффективнее натужных пропагандистских усилий партийно-советской системы. И то верно: создай человеку хороший, яркий образ жизни с замечательными условиями потребления — и больше никак дополнительно агитировать не надо. Привлекательный образ жизни — он сам себе пропаганда.
В России привлекательность нового «рыночного» образа жизни после замшелости советской эпохи естественным образом привела к тому, что новая экономика рекрутировала лучшие кадровые ресурсы общества. Но образ жизни в российской рыночной экономике известно какой. Мораль быстрого обогащения, неизвестно откуда берущихся денег в корне отличается от той трудовой морали, которая потребна на производстве.
Старики на заводах жалуются: молодые если и приходят в цех, то, проработав неделю, сбегают. Молодежь попросту не понимает: как это можно стоять у станка с восьми до пяти, и так — изо дня в день? Тогда как на «свободных приработках» в новой экономике хоть и риски высокие, и продукт непонятен, зато случаются деньги дурные и быстрые.
Но самое главное — престиж образа жизни. Увы, но сейчас даже парковщик, производящий абсолютный ноль общественно-полезного продукта, выглядит в глазах некритичных молодых людей привлекательнее, чем сборщик комбайнов, дающих стране хлеб.
Результат таков. Если раньше на производство шли те, кто не попал в вузы, то теперь сначала лучших забирают вузы, потом тех, кто не попал в вузы, рекрутирует полубандитская экономика. И лишь потом те, кто даже к теневикам на побегушки устроиться не смог, возможно, придут на производство. Качество труда большинства таких работников предсказуемо. Вкупе с общим старением технического парка страны оно приведет к тому, что техногенные катастрофы станут регулярными, как телепрограмма «Время».
Если рассудить рационально, то растущие заработки в промышленности, относительная стабильность, работа в более-менее приличном коллективе со славными традициями — все эти достоинства вполне могут противостоять достоинствам и рискам неквалифицированных «рыночных» профессий. То есть разумные аргументы явно показывают сопоставимость или даже преимущество работы на производстве. Но молодежь аргументов не слушает.
Мода иррациональна, и в этом ее сила. На престижность работы в «рыночных» структурах надо отвечать престижностью работы на предприятиях, составляющих становой хребет экономики страны.
Конвейер мечты
Беда в том, что российское общество еще настолько инфантильно и неструктурированно, что проблемами формирования полезной моды заниматься практически некому — нет подходящих организаций. Нет Голливуда, получавшего от Госдепа США налоговые освобождения ради того, чтобы фабрика грез создала новый американский образ жизни и вывела страну из Великой депрессии, нет ассоциаций рекламщиков и пиарщиков, которые установили бы между собой моду на полезную социальную рекламу, нет ассоциаций работодателей, совместно решающих задачи корпоративной политики на уровне целых отраслей.
Власть в России уже доросла до разговоров о необходимости идеологической работы по формированию полезных ориентиров. Но реально она этим заниматься пока не может — слишком тонкие материи, слишком непривычные средства и слишком непонятные способы измерения результата. Власть к этому придет, но позже. Пока что околовластные медийные империи бросают в топку своих политических распрей все новые порции чернухи. А время уходит.
Другой вероятный источник формирования полезной моды — творческие элиты. На самом деле люди, по должности являющиеся законодателями мод, прекрасно осознают тот вред, который нанесла стране тотальная чернуха и пропаганда дурного и беспутного образа жизни. Эти люди интеллектуально и морально готовы предлагать обществу правильные ориентиры. Да вот беда — общество в лице своих продюсеров и прочих медиамагнатов не хочет эти ориентиры покупать. Соберется какой-нибудь режиссер снять светлый фильм про сельскую учительницу или про простого рабочего парня, но продюсер немножко подкорректирует в коммерческих целях, и в результате снова получатся сцены пьяного изнасилования в грязных подъездах.
Конечно, спрос на позитивное искусство понемногу растет. Продюсеры скоро это почувствуют и, возможно, станут платить за хорошее жизнеутверждающее кино. Но опять уходит время.
Получается, что единственная сила, которая хоть как-то способна сегодня повлиять на ситуацию, — сами производственники. Директора уже не только ощутили и осознали масштаб проблемы, но и предпринимают первые шаги по ее разрешению — пытаются запустить собственные образовательные проекты. Осталось всего ничего — сагитировать молодежь воспользоваться этими образовательными проектами, прийти на производство, зацепиться там, стать квалифицированными работниками, производящими качественный продукт.
Та заводская проходная, что в люди вывела меня
На Западе в этих целях действуют специальные программы корпоративной политики, своего рода внутренний PR (но направленный и вовне), призванный поднять престиж работы на данном предприятии или по данной профессии. Уже и в России есть опыт реализации программ управления репутацией предприятия, но пока он применялся для северных нефтяных компаний, и в основном — для разогрева акций перед продажей или слиянием.
Реализация подобных программ управления репутацией предприятия, направленных в том числе и на повышение престижа работы на предприятии, — задача вполне посильная. К очевидной рациональной аргументации (растущий заработок, причастность к большому делу, социальные гарантии, коллективизм и т. п.), распространяемой специальными пиаровскими и рекламными средствами, необходимо добавить специфические социопсихологические мотивации. К примеру, молодой рабочий парень не должен чувствовать своего поражения в социальной конкуренции с каким-нибудь убогим парковщиком или бандитским «шестеркой». У рабочего есть все основания для того, чтобы чувствовать преимущество и даже превосходство. Надо только умело показать это через ситуации выигранного конкурентного столкновения. Люди ведь хотят не только денег, но и уважения.
Очень много полезного для современной корпоративной политики можно взять из советского прошлого — начиная от социалистического соревнования, которое в новых формах, безусловно, способно повысить мотивации к труду, и заканчивая программами наставничества, турнирами по домино и культмассовыми мероприятиями. Это то, что формирует ауру коллектива и компенсирует монотонность работы за станком. Тогда причастность к предприятию из обрыдлой трудовой повинности превращается в насыщенный образ жизни, который способен привлечь молодежь.
Андрей Мирошниченко
|