23 сентября в кинотеатре «Буревестник» состоялась премьера фильма Ларса фон Триера «Мандерлей» — долгожданного сиквела к «Догвиллю», а точнее, второй части кинотрилогии режиссера о Соединенных Штатах Америки.
Сам фон Триер, кстати, в США никогда не был и не собирается — говорит, дело принципа. Тем не менее в «Мандерлее» он исследует две типично американские проблемы — рабство и демократию. Казалось бы, понятия эти — из разных веков и имеют совершенно разную полярность: если одно — совершенный минус, то второе — однозначный плюс. Но фон Триер не только помещает их в единое время и пространство, но и достаточно убедительно доказывает, что однозначных плюсов и минусов не существует и, более того, иногда они могут меняться местами.
Знакомые нам по «Догвиллю» герои — Грейс и ее папаша-гангстер, путешествуя по Америке в поисках новых «охотничьих угодий», весной 1933 года оказываются в маленьком городке Мандерлей штата Алабама. Его жители не знают, что рабство было отменено 70 лет назад. Наивная и принципиальная Грейс принимает решение довести до сведения «жестоких плантаторов» и «забитых рабов» эту, пусть и несколько запоздалую, новость. Для большей убедительности она берет себе в помощь лучших «молодцев» своего отца и, соответственно, лучшее же огнестрельное оружие. Однако попытки Грейс насадить в пустыне ростки демократии не встречают у рабов энтузиазма.
Сам Триер говорит о своем проекте так: «Я ожидаю, что мой фильм объединит ку-клукс-клан и цветных, потому что и те и другие захотят после этого меня убить…» Да, фильм, конечно же, поднимает тему расизма и угнетения цветных, пусть даже не особенно актуальную в современной политкорректной Америке. Однако куда более ярко на белом бумажном фоне «Мандерлея» выделяется другой авторский постулат: демократию невозможно насадить насильно. И если тема рабства в фильме порой звучит гротескно (чего стоит только трижды повторенная Грейс в течение 10 минут экранного времени фраза, обращенная к рабам: «Это мы вас такими сделали!»), то демократическая линия порождает у зрителя самые разнообразные ассоциации — вплоть до вторжения США с «демократическими целями» в Ирак.
Впрочем, «Мандерлей» — это еще и картина о внутреннем рабстве. Том самом, которое заставляет людей с большим удовлетворением жаловаться на «злых хозяев» или «злую судьбу», чем стремиться что-то реально изменить. Том самом, которое побуждает бывших рабов искать «новых хозяев» и предпочесть свободное, но опасное плавание тихому дрейфу под руководством чьей-то властной руки.
Как и в «Догвилле», в «Мандерлее» фон Триер применяет более чем условные театральные декорации. Дома без стен и крыш, «строения» и «зеленые насаждения», размеченные тушью на белом листе ватмана, который где-то на горизонте превращается в размытую темноту. Если в первом фильме трилогии подобный прием был заявлением режиссера (буквально: кино можно снимать так!), то в «Мандерлее» он возведен в ранг эстетической концепции, вполне способной повлиять на дальнейшее развитие мирового кинематографа.
Иначе говоря, «Мандерлей» — фильм эпохальный. Однако эпохален он не как «вещь в себе», а именно как часть неделимого тематически и эстетически фонтриеровского целого, как следующий (и вполне логичный) этап совершенства режиссера. Елена Ларская
|