Прощупывая пространство камеры, я вдруг отчетливо уловил какое-то постороннее присутствие, и тут же поймал себя на том, что замечал его наличие и до этого. Ощущал что энергетическое поле камеры не везде одинаково. Внизу оно было «пожиже», вверху — «погуще», а самый центр его плотности находится под самым потолком — в переднем правом углу.
      С учетом того, что и в последующие дни непроизвольное возникновение рифм продолжалось, я предположил, что, видимо до меня в этой камере содержался человек, занимавшийся стихотворчеством. Человек же, как материальная субстанция, не только набор химикалий, но еще и сгусток электричества. И я допустил: рифмователя расстреляли, но какие-то его прижизненные эманации, продукты жизнедеятельности его организма, и, вероятнее всего — именно энергетические выбросы его мозгового вещества, то есть мысли, по-прежнему остаются здесь, в камере, и продолжают звучать. А то, что я начал их слышать, это снова проявление патологии моего организма — заползание на чужую территорию, либо напротив — неспособность защищаться от проникновения в меня чужого.
      Первую поправку в это предположение я внес уже спустя три — четыре дня. Записав раз и другой то, что начинало диктоваться само, я как-то подумал, что хорошо бы услышать что-нибудь, например, про цветы-листы-кусты. И Мысли отозвались. Они продиктовали мне не свое, а именно то, что «заказал» я. Я повторил эксперимент несколько раз — Мысли слышали и откликались. Это был диалог, возможный лишь там, где есть двое.
      Из этого следовало, что рядом со мной находится вовсе не производное организма, а сам Организм, Существо бестелесное, но обладающее, так же как и я, определенными качествами личности: волей, рассудком и т. д.
      Характерным было то, что во время всех этих моих прислушиваний и рассуждений, где-то на задах сознания все время проблескивалась фраза корреспондента: «Если Бог существует…», но я был сосредоточен совсем на другом, и никакой связи между звучанием рифм и этим рефреном не усматривал.
      Я назвал его Сокамерником, а вскоре освоил общие правила общения с ним.
      Это было похоже на детскую игру. Причем мне всегда казалось, что Сокамерник то и дело подыгрывает мне, поддается. Что в наличии меж нами этой игры он заинтересован едва ли не больше чем я, хотя он почему-то старается скрывать это, но делает все, чтобы я не утратил к ней интереса.
      В примитиве происходившее можно было изобразить в виде большой поляны. На ней ворох слов. Я должен был уйти с центра к периферии, там затаиться и ждать. После этого выходил бесшумный, невидимый, невероятно пугливый, готовый при малейшем моем шевелении мелькнуть и раствориться, он. Он подходил к вороху, выбирал нужное и выкладывал из него строчки.
      Все, что требовалось от меня — не высовываться. Не пытаться приблизиться к нему и как-то ущупать. Не вмешиваться ни во что своим мастодонтством, а лишь обеспечить «неподвижность ума» и тишину.
      И я стал пробовать затихать. Позже я встретил у отца Александра Меня, что «молчание и есть присутствие Творца» — Его близость мы ощущаем лишь достигнув неподвижности собственного я. Именно в нем, в безмолвии, в неподвижности, которые, конечно же, не имеют ничего общего с пустотой, мы освобождаемся от доминирования в нас плотского, и становимся способными к восприятию того, что за пределами нашего я.
      Спустя еще две три недели я освоил механизм выхода на моего Сокамерника во всех тонкостях. Нужно было лечь на спину и обеспечить отсутствие движения — и мышц, и эмоций, и мыслей, но при этом оставаться предельно внимательным и собранным. После этого нужно было подняться сознанием, как бы всплыть сквозь толщу воды, вверх. На поверхности зафиксироваться, сосредоточиться, а затем снова начать медленное погружение вниз, сквозь слои, отличающиеся друг от друга и по толщине, и по плотности, и по освещенности. И если не зашумишь, то в какой-то момент достигаешь какой-то тонкой прослойки, очень светлой, в которой сразу же ощущаешь некоторую одноприродность с собой, в которой и звучит голос Сокамерника.
      Никакого отношения к медитации и аутотреннингу это не имеет, хотя бы потому, что все системы требуют как раз обратного. Либо культивации самости, когда в центре конструкции ставится собственное я, либо деперсонификации — отказа от себя как от микросоциума, исключительности, передачи прав на себя неизвестно кому и чему. В моем же случае: вот — он, вот — я. Он вышел, соорудил, ушел. Я подошел, забрал, отошел. И снова он, и снова я. Никакого непосредственного контакта, взаимопересечения, взаимопроникновения. Утверждать, что это был уже Бог, было бы опрометчивостью и преувеличением. Это был не Он, но как мне кажется, уже что-то приоткрываемое Им из до времени сокрытого.
      Ожидающему расстрела очень важно иметь четкий распорядок дня — график занятий, расписанный до минуты, на все 24 часа. Пока есть незавершенное дело, недовыполненный пункт — смерть не наступит. Не наступит потому, что у меня перед глазами лежит расписание моей жизни, согласно которому с 9 до 11 я буду читать, с 11 до 12 рисовать, и т. д., я знаю, что я буду делать и через час и через три — пункта «выходить на расстрел» в моем расписании нет — смерть где-то очень близко, но никак не сегодня. Иллюзия, но напряжение снимает.
      Лично мое расписание состояло из десятидневок. Знакомый корпусной сразу сообщил мне, что отправка смертников к исполнению производится по числам с тройкой — 3, 13, 23. И в дальнейшем я так и ориентировался. В день с тройкой с утра в камере делал уборку, чистил зубы, одевал чистое и ждал (все 37 месяцев). Если до двух конвой не появлялся, я знал, что расстрел откладывается, что десять дней можно не прислушиваться к шагам в коридоре — за тобой или пока еще за твоим соседом. Мне кажется, я научился тогда очень важному — жить короткими промежутками, перебежками: добежать до угла, что дальше — буду думать, когда добегу.
      Жизнь в миниатюре: успеть снова родиться, составить план, реализовать его, лечь, сложить руки — и на все про все 10 дней. Не до глупостей.
      Нарушало распорядок в основном только одно обстоятельство. Когда очередного смертника увозили, его место вскоре занимал другой, только что приговоренный. То, что творилось в нем в первые часы и дни, я чувствовал через все стены. Меня тащило туда, буквально втягивало и всасывало словно в какую-то черную дыру, воронку, водоворот. Мне становилось также тошно, как и ему, ломало и корежило, не мог ни читать, ни писать, ни даже просто сидеть на месте. Но проходили сутки двое и та магнитная воронка как будто заполнялась, все выравнивалось и отпускалось, и я снова возвращался к своему прежнему распорядку.
      Встрече с Сокамерником в моем расписании отводилось время с 8 до 12. Норма выработки — 40 строк в день, 1200 в месяц. Тематика — разговор с детьми. Иногда я забывался и по своей прокурорской привычке, вместо того, чтобы ждать, начинал требовать. Тогда он затаивался, но никогда не наказывал. Бывали дни, когда я вылеживал и час и три, а лист оставался чистым. Я уже решал, что все, сегодня я был слишком шумным, и когда уже готов был подняться, он всякий раз проявлял снисхождение, и за какие-нибудь 15 — 20 минут выдавал мне все 40, оговоренных нами, в непроизнесенном соглашении, строк.
      Однако же все мои попытки нарушить установленную им меж нами дистанцию: выяснить, что он такое, заговорить с ним о чем-то не относящимся к рифмованию, заканчивались тем, что он мгновенно умолкал и исчезал. Я прекрасно понимал, что он многократно совершеннее меня во всем, и, тем не менее, мне все время давалось знать, что вся эта игра происходит не ради него, а ради меня. Что не за ним, а за мной закреплено право решать быть в этой игре или не быть. Что хотя и я никакими властными полномочиями по отношению к нему не наделен, но и у него права требовать от меня какого-либо подчинения тоже не имеется.