Вера — «это уверенность в невидимом» (Евр. 11:1) — третьим направлением процедуры моей реанимации были мои первые, осознаваемые рассудком, соприкосновения с миром невидимым.
      Пришел корреспондент газеты «После приговора». Уходя, обронил: «Если Бог все же существует, тебя не расстреляют». Просто не желающий не сомневаться человек. Я это понял и никакого значения его словам не придал — дежурная фраза…
      Прошло несколько дней. Я сидел, расписывал очередную связку ударов-блоков. Выполнял в рисунках, несколько увлекся и в одном из ракурсов изображаемого лица увидел черты сына — его выражение глаз в момент, когда уходил от него навсегда. Меня захлестнуло.
      С детьми я простился, когда отвез их к теще. Очень торопился, привез и тут же засобирался обратно. Сын сидел в машине, оторвать его от руля без слез удавалось редко. Тесть приготовился соблазнять походом в «Детский мир», теща побежала в соседний двор за щеночками, однако на этот раз ничего не потребовалось. Я открыл дверцу и сказал, что мне пора. К всеобщему удивлению сын на этот раз не закапризничал, а с какой-то совершенно не детской озабоченностью в лице, глядя куда-то глубоко в себя, как-то весь внешне засуетился и вылез. Возможно, уловил что-то в моем голосе.
      Дочь помахала рукой, и тесть повел их к подъезду. Сделав несколько шагов, сын остановился и обернулся. Я боялся, что он заплачет. Я повторил: «Мне надо». В нем почувствовалась какая-то борьба, несколько секунд он отсутствовал — отключился, замер, и только потом, как будто с огромным трудом, пересиливая себя, с чем-то согласился и неожиданно внятно разрешил, как приказал: «Едь». И жутко посмотрел.
      Наткнувшись теперь именно на этот его взгляд и не успев запахнуться, я заметался. Когда, наконец, стало отпускать, я понял, что говорю вслух и в рифму. Однако мне все еще было не по себе, я снова забегал, но через какое-то время опять поймал себя на том же. И так как рифма не прекращалась, я, не переставая сновать по камере, стал походя записывать то, что вырывалось, на какие-то газетные клочки. Вымотавшись, уснул.
      Клочки попались мне на глаза на следующий день. Строчки были разбросаны, но когда я расставил их по смыслу, получилось что-то в виде стихотворения, которого я никогда прежде не слышал. Впоследствии я заменил в нем лишь отдельные слова, но в основном оставил все как есть. К творчеству, к поэзии это, конечно же, никакого отношения не имеет. Это вопли и слюни, но как документальное доказательство определенную ценность все-таки имеет.
      Однажды, еще в школе, мне поручили составить четверостишие в стенгазету. Я не смог. И с тех пор, будучи абсолютно убежденным в своей полнейшей непригодности к стихосложению, никогда больше к этому занятию не возвращался.
      В стрессовых ситуациях проявление в человеке каких-то скрытых способностей явление обычное. Я решил, что способности к рифмованию во мне все-таки были. Но просто, не будучи востребованными, не проявляли себя, а теперь обнаружились.
      Чтобы убедиться в этом, я тут же попробовал сочинить что-нибудь еще. Не получилось. Придумал объяснение и этому. «Чтобы рифмовать, необходимо эмоциональное возбуждение, чего я в положении, когда, напротив, все свои эмоции нужно держать на привязи, позволить себе сознательно не могу. Потому и не получается…»
      Я вернулся к работе над пособием, но не успел сделать и двух рисунков, как снова услышал зазвучавшие, совершенно независимо от моего хотения, рифмы. Я взялся записать их, звучание прекратилось. Пытаясь завершить строфу снова самостоятельно, я пробился с ней до головной ломоты, бросил, снова занялся рисунком — снова вернулась рифма.
      И тогда, опасаясь, что звучание опять прервется, я замер, и стал просто вслушиваться.
      Я сразу же обнаружил, что рифмы возникают вовсе не в моей голове, а поступают извне. Звук шел сверху, и его источник находился от меня в самой непосредственной близости.