Я вырос в Сарове

– Я приезжал сюда трижды. Первый раз в 1938 году семилетним мальчишкой. Моего отца перевели из Горького, где он после окончания Ленинградского политехнического института 2 года работал на автозаводе. Второй раз наша семья приехала в Саров в эвакуацию с Украины в 1941 году. А в третий раз я прибыл сюда уже окончательно. Это случилось в феврале 1956 года, после того как я закончил Казанский авиационный институт и год проработал старшим мастером на Казанском авиационном заводе № 16, где мы делали двигатели для самых современных самолетов.

– Я поступил в школу для детей вольнонаемных и ребят из окрестных сел. Школа стояла на берегу Сатиса, примерно там, где сейчас генеральский коттедж. Поговаривали, что это деревянное двухэтажное здание было построено к торжествам 1903 года и в нем останавливалась часть царской семьи. Почему-то потом нашу школу стали называть «школой № 49», но в моем аттестате записано четко – № 47. Примерно в 1941 году она переехала в четырехэтажный «красный» дом. А двух- и трехэтажное «красные» здания занимали остатки к тому времени уже расформированной детской колонии.

В 1938 году наша семья жила в кирпичном доме, который до сих пор находится позади здания прокуратуры. Он стоит на склоне холма, поэтому со стороны пр. Мира одноэтажный, а со стороны склона – 4-этажный. Причем, что интересно, со стороны пр. Мира идет сначала 1-й этаж, а затем вниз, под землю, уходит 2-й. Попасть на два следующих этажа можно с противоположной стороны здания. Мы жили на 1-м этаже, а нашим соседом был начальник колонии.

Вокруг дома было много мастерских, где работали колонисты. В здании нынешней прокуратуры – мастерские по металлу, где делали ножи и шашки. А внизу была кузница, там ковали заготовки шашек. Еще ниже, под горой, был деревообделочный комбинат. Там мастерили санки, делали деревянные заготовки для кузовов полуторок, которые производили на ГАЗе.

В то время колония занимала весь Саровский кремль, который по склонам был обнесен проволокой. Пройти туда можно было через ворота у водонапорной башни. Сейчас не осталось ни ворот, ни башни и в этом здании расположена воскресная школа.

Нам, мальчишкам, надо было куда-то девать время. И я научился проникать внутрь колонии. Это было несложно, можно было договориться с охранником. Правда, пару раз меня на этом ловили и пороли. Я туда ходил, чтобы поиграть со своими друзьями-колонистами. Это были никакие не уголовники, а просто беспризорники, хорошие ребята. Они жили там, где сейчас школа искусств. Другая причина моего интереса к колонии – это кино. В поселке его не было, а внутри колонии показывали, для заключенных. Кинотеатр находился в храме Серафима Саровского. Никогда не забуду, как там я смотрел потрясающий 2-серийный фильм «Петр I». А в начале 40-х годов в нынешнем здании городского музея открылся кинотеатр «Москва». Кроме фильмов там шли спектакли с участием заключенных. Среди них были очень интересные артисты.

– Школьниками мы любили футбол, хоккей. Как только речку прихватывало льдом, мы к валенкам прикручивали коньки и бежали кататься. Гоняли по Сатису до самых Кремешков. Страшно, лед тонкий, прогибается, некоторые проваливались. Мне, правда, везло, я не проломил льда ни разу, хотя, по тем временам, считался толстым. Наши портфели запирали в школе, но без толку. Мы спешили, потому что уже недели через две все засыпало снегом.

Были и другие увлечения, например, танцульки, причем прямо в лесу. Начиная с 5-го класса мы сами заготавливали дрова для школы, привозили их на санях и затем разносили по этажам. Школа большая, 4-этажная, и в каждом классе – печь «голландка», которую надо было протопить. Мы рубили дрова на Кремешках и там, где сейчас МКР № 5. А когда надоедало работать, девчонки у костра учили нас танцевать танго и фокстрот. Естественно, без музыки.

Зимой была заготовка дров, летом – сенокос, а осенью школьники работали на уборке урожая (и в это время почти не учились). Огородное хозяйство завода располагалось за нынешним висячим мостом, в Лужниках. В годы войны там сажали капусту и турнепс.

Ребятами мы много времени проводили на природе. За грибами ходили не дальше нынешнего кинотеатра «Октябрь». Вдоль речного берега собирали смородину и малину. Тогда никто не выращивал ягоды в огороде. Самое дальнее место, куда ходили за ягодой, – это Протяжка. Но там водились медведи, их надо было опасаться. На Протяжку ездили на поезде – «кукушке». С него спрыгивали, когда нужно было, прямо на ходу.

– Конечно. Монастырские здания потрясали детское воображение. Больше всего мне нравился пятиглавый Успенский собор. Мы бегали по стропилам – огромным брусьям внутри собора. Для того чтобы забраться наверх, внутри стен были сделаны ходы, выложенные кирпичом. Свет поступал туда через небольшие окошечки. А сами стены были толстые, почти двухметровые. Помню, как один мальчишка упал со стропил, с высоты 6-7 метров, но удачно, остался жив. Во время войны в Успенском соборе хранили зерно, которое свозили со всей округи, а потом его увозили в центр. Также тогда складывали зерно в храме Серафима Саровского.

Я помню, как в 1938 году взрывали купальни на Ближней Пустынке, у Бассейна. Сначала из Темникова приехали военные на пролетке. Походили, пошумели, а через несколько дней пригнали солдат, купальни оцепили и взорвали. Туда ходило много народу, и властям это не нравилось. Там были три красивые мраморные ступени – три глубины погружения: по щиколотку, по колено и по пояс. Потом вывернутые взрывом плиты куда-то тихо растащили.

– Забетонировать источник невозможно, вода всегда найдет себе выход. Раньше вдоль «Грузинской» дороги и до Ближней Пустынки через каждые 5-6 метров бил ключ, спускавшийся в Саровку. Возле воды стояли кружки, их никто не трогал, хотя во время войны был страшный дефицит посуды. А когда вырос объект и увеличился водозабор для технических и бытовых нужд, уровень грунтовых вод упал примерно на 5 метров. Поэтому исчезли ключи.

– В 1948 году мы, 13 человек, закончили 10-й класс и большинство одноклассников остались работать здесь. Я хотел уехать на учебу, но сразу не получилось. Меня предупредили, что если пойти работать на объект, то уже никуда нельзя будет уехать. Тогда я устроился на стройку учеником чертежника. В строительстве использовался труд заключенных и почти все делалось вручную. Было всего несколько трофейных механизмов типа экскаватора, которые постоянно ломались (особенно зимой). Тут же мужики раскурочивали двигатель и вынимали шестерни. Моей задачей было на месте заэскизировать сломанную деталь, приехать и быстро сделать чертежи – «белки». По ним в литейном цехе уже вечером отливали деталь, потом обрабатывали ее. Через 2-3 дня деталь уже стояла на своем месте. Детали сразу делали по нескольку штук. Их отливали из подручного материала, и они часто ломались. Если выдерживали хотя бы неделю, уже было хорошо. На стройке меня быстро научили работать мои первые учителя – начальник КБ ОГМ В.Захаров и старший инженер Н.Лачин.

Через год я уехал учиться. А когда вернулся на объект, попал на третий завод в спецлабораторию № 106 инженером смены, но там задержался недолго. Там мне не понравилось – сплошная «химия», все в масках, защитных костюмах. А работы, как таковой, было немного. За час закрутишь два винтика и сиди отдыхай. Это было тоскливо, особенно после Казани, где мы напряженно вкалывали в две смены по 12 часов. Потом я работал технологом в механическом цехе, кстати, вместе с другими будущими директорами – Ю.Завалишиным и В.Фоломеевым.

– Музей удалось создать накануне 50-летнего юбилея объекта. В тот год денег было мало, и я, будучи директором института, не стал размазывать средства, а все направил на строительство этого здания. Я считал своей обязанностью открыть музей, пока многие живы и какую-то информацию еще можно собрать. Ведь многое уже потерялось.

Раньше категорически запрещалось произносить слова «атомное оружие». Дома не знали, чем мы занимаемся на работе, это никогда не обсуждалось. Я помню глаза детей и взрослых (даже сотрудников института, не имеющих отношения к основной тематике), когда они первый раз увидели экспозицию музея. Для людей это стало откровением, хотя мы показываем очень немногое.

– Конечно. Если начать перечислять, будет тоска зеленая. Хотя я бы не сказал, что мне есть за что краснеть.

Больше всего жалею о тех объектах, которые мы не успели достроить... Если сейчас в городе построят один жилой дом, об этом только и разговоров в прессе. А мы строили по 60 тысяч кв. метров жилья, огромные сооружения, уникальные установки, которыми гордятся институт и страна. Но нас остановили «на скаку», резко прекратив финансирование в 1989-90 годы. Возьмите вокзал на Боровой. Мы там успели сделать основные работы: протянули железнодорожную ветку, настелили 500 метров перрона, возвели первый этаж двухэтажного здания, провели эстакаду. Осталось вложить копейки. Я просил город достроить вокзал, но не сложилось. Остался недостроенным комплекс из трех залов: теннисного, баскетбольного и борцовского. Его фундамент заложен ниже стадиона «Икар». И так далее...

Очень хочется, чтобы город и институт продолжали развиваться. Пусть и не такими темпами, как в 50-60 годы, когда привозили по 500-800 молодых специалистов в год. Хотелось бы, чтобы все хорошее не было утрачено.