«Серая незнакомка»

Молчание длилось больше месяца, и я уже не мог его вынести. Я совсем не задумывался, как мы будем делить имеющуюся квартиру. Наверное, просто уйду. Не знаю – куда. Пыткой было видеть ее по утрам в прозрачной сорочке и возвращаться домой, боясь застать дома гостя... О том, что жена изменяет мне, я узнал совершенно случайно: искал черные нитки (забыл ей вечером сказать, чтобы пуговицу пришила) и увидел в ящичке стола коробку хороших конфет. Взял ее и прочитал открытку: «Люблю тебя! Хочу тебя! Я не могу без тебя!» Завершало это страстное послание витиеватая подпись, начинающаяся с буквы «Б».

Открытку я положил в карман, мгновенно забыв о пуговице. Час приходил в себя, позвонил на работу, отпросился на день и пошел за Анечкой в садик. Сидеть одному было невыносимо. На душе «кошки скреблись», в висках стучал один и тот же вопрос: «Почему?».

Мы познакомились довольно поздно. Ей было 25 лет, мне – 28. Познакомились в кафе. Было весело, все танцевали, а она сидела одна. Собственно, я подошел к ней почти из жалости: ничем не приметная, одинокая, грустная. Она без радости приняла мое приглашение, но танцевала превосходно – легко, открыто. Я посмотрел на нее сверху вниз, чуть сжал ладонь и, нагнувшись, шепнул на ухо: «Вы замечательно танцуете». Ответа не удостоился. Меня это еще больше заинтриговало. Проводив до столика, я нет-нет и поглядывал на нее: некрупные черты лица, высокий лоб, пышные волосы и совсем не выразительные глаза, к тому же серые. Не на мой вкус. Не мое.

Заиграл любимый саксофон. Ко мне подошла рыжая красотка. Я танцевал с ней, а смотрел на серую незнакомку. Один вопрос сменялся другим, накопилось их многовато. Я решительно подошел к ней, пригласив на следующий танец. Она, как робот-автомат, встала рядом, положила руку на плечо и легко подчинилась ритмам. Почему-то не хотелось уже ни с кем другим танцевать. Из кафе я вышел вместе с ее друзьями, у входа пожал им руки, пожелал хорошего отдыха девушкам и спросил у нее, в какой район мы едем? Тут только она внимательно посмотрела на меня и назвала центр города. За последующие полчаса общения я узнал, что родители зовут ее Ниночкой, подруги – Нинель. Для себя решил, что буду называть ее Никой. Имя Нина – не нравилось. Нинель – ей не подходило. И еще я узнал, что она уже два дня без работы, и создавшаяся ситуация ей очень неприятна. Не потому, что беспокоит безденежье: просто Ника не привыкла плыть по течению. Вечерком как-то мне позвонил друг и в разговоре пожаловался на своего секретаря-референта. Я предложил поменять его на свою новую знакомую, назвав номер ее телефона. Сам решил не ввязываться: в случае чего не хотелось быть виноватым ни перед одной из сторон. Друг перезвонил через неделю и спросил, где я ее нашел? О таком секретаре он только мечтал! Все у него в фирме пошло как по маслу. И в дальнейшем он уже видел ее руководителем одного из отделов!

Встречались мы с Никой редко, но я вдруг стал замечать, как она расцветает. Засветились глаза, приподнялись уголки губ. Стройная, симпатичная, она мне однажды снилась. Правда, ужасно: из-под носа увели. И тут стал задумываться о женитьбе. Настоящего чувства к ней я не испытывал, признаюсь, но тянуло меня к ней неимоверно. Начал звонить почти каждый вечер, а перед майскими праздниками пришел с букетом, шампанским, тортом. Непростое это, конечно, дело – предлагать себя в качестве мужа.

Ника долго на меня смотрела и наконец произнесла: «Я действительно нужна тебе?». Я замер. Прижал к себе, поцеловал, шепнул: «Да, очень», и поклялся себе с этой минуты – с другими женщинами ни-ни... О том, что у нее было до меня, я не знал.

Мы прожили семь лет, я действительно не заглядывался на женщин. Ника радовала меня с каждым годом все больше. Была хорошей хозяйкой, обладала ровным характером. Друг ушел на повышение, рекомендовав ее в заместители новому руководителю. У нас росла замечательная дочка. Друзья завидовали, родители умилялись.

Вдруг ничего не бывает, думал я спустя 2-3 часа после ошеломляющего известия. Дочка играла, а я перебирал в памяти годы, события и не мог вспомнить ни размолвок, ни больших обид, ни других причин, по которым она могла «переступить черту». Всегда ровна, мила, спокойна. Как бы ни было сложно на работе – не жалуется, не хнычет. Успевает порой и ужин вовремя подать, и постирать, и с отчетами вечером посидеть.

Стоп! «Б» в подписи на открытке, а ведь друга молодости Борей зовут... того, кто принял ее на работу восемь лет назад. Бог мой, неужели он? Потому и не ходила никуда вечерами, зачем? Все можно успеть на работе: начальник и секретарь. Все сходится...

Вот почему по службе продвигал. Вот почему отношения со мной не поддерживал все последние годы. А она-то?! Дома – сама благопристойность, а там? Но в голове не укладывалось...

Ника пришла, как всегда, в шесть. Я накрыл стол к чаю и пригласил ее. Просияв, она села в свое креслице, и я положил перед ней коробку конфет и открытку. Она побледнела, но ничего не сказала. Допив чай, молча ушла заниматься с дочкой, а я ждал. Сидел и ждал. Она вошла спустя час и положила передо мной стопку открыток – 8 или 10. По содержанию они мало чем отличались. Сидел как истукан и ничего не понимал. Она этим хочет сказать, что рога мои длинные и ветвистые? Нет бы оправдываться, просить простить, а она еще доказательства неверности принесла! Мол, я – ничтожество, а он – он стоит того! Хотелось сказать что-нибудь злобное, обидное, хотелось сделать так же больно, как больно мне, но только и смог произнести: «Стерва. Какая же ты стерва». Я встал из-за стола, поднял на нее глаза. В лице ни кровинки, веки опущены, мне даже показалось, что она пошатнулась. Бросился было помочь присесть, но, переборов себя, прошел мимо.

Ночевала она в детской, утром отвела дочку в садик. Дома я бывал раза три в неделю. На кухню входил, когда жены не было, на работу убегал раньше времени. Друзьям говорил, что ремонт, потому вынужден ночевать вне дома.

Спустя месяц я подал на развод. Чувствовал, что ничего не понимаю, но простить не мог. И никогда бы не смог! Мысль об измене не только не давала покоя, она резала меня изнутри. Порой доводил себя до бешенства, искал... и не находил ответа. Признаться, мысль о разводе казалась спасительной (стало утомлять депрессивное состояние), и тянуть просто не хотелось. Уведомление о месте и времени судебного разбирательства оставил на кухонном столе и решил больше не появляться дома до назначенного дня. И вдруг телефонный звонок раздался на работе буквально за двое суток до предстоящего исторического для семьи события.

Я узнал Бориса с первых слов! Поздоровавшись и выразив надежду на то, что у меня все хорошо, он тут же поинтересовался, как чувствует себя чудеснейшая из женщин – Ниночка. Я чуть не задохнулся от его наглости! Глубоко выдохнув, ответил: «Теперь уже почти совсем свободна. Ждет тебя». И тут услышал: «Ну ты даешь, старик. Увы, я так далеко, что меня не дождешься – возврата нет! Моя Америка меня не отпустит. А что, не сработалась она с Виталием? Удивлен. В любом случае передавай ей привет, а звоню-то я по делу. Предложение у меня к тебе, как к старому, проверенному, надежному...» Дальше я уже не слышал. Вроде даже и предложение принял. Я шел с работы оглушенный... Не Борька! Так кто же?

В комнату заседаний я пришел раньше назначенного времени, она вошла минута в минуту. Строгий костюм, идеальная прическа и почти совсем спокойные глаза. Волнение выдавал лишь жест правой руки – она как бы приглаживала большим пальцем бровь. На вопрос, что послужило поводом для развода, я коротко ответил, что не сошлись, мол, характером. Семьи нет как таковой – каждый живет своей жизнью. Никаких претензий к жене, просто не удалась семейная жизнь, увы. Зачем же обманывать себя, ребенка, общество. Когда встала Ника, меня зазнобило вдруг так, словно я стоял на улице в шортах в 40-градусный мороз. На вопрос судьи «возможно, у вас есть претензии к мужу?» она ответила: «Никаких – на протяжении всей совместной жизни». И, повернувшись ко мне, сказала: «В тот день, когда ты оставил мне уведомление о разводе, я была вынуждена уехать в командировку, приехала несколько часов назад. Не ожидала, что ты так поступишь. Я верна тебе, как верна была все прошедшие годы. Обида улеглась бы, и я все объяснила, но ты поспешил, и я вынуждена объясняться здесь. Пойдем домой». «Нет, – сказал я, – ничему не верю». И тут она вынула из сумочки те самые открытки и передала судье. Я ошалело смотрел, как они перекладывают эти открытки с пошлыми пожеланиями, и в очередной раз отказывался что-либо понимать. Покраснев, Нина что-то молча подчеркивала ногтем. «В каком году вы расписались?» – спросила судья. Я ответил, и она вопросительно посмотрела на Нику. Слушая рассказ жены, я на чем свет стоит клял себя за то, что не потребовал ответа раньше, замкнулся. Сразу уверовал в измену. Один мой школьный друг с юности повторял: «Все бабы стервы». Отпечаталось, видно. Ей было нелегко рассказывать, но, очевидно, ради семьи, ради меня...

Сокурсники, они встречались года два. Любили друг друга, их так и называли «пара курса». Решили пожениться. Подали заявление, разъехались на каникулы, как шутили тогда, «проверить чувства». И проверили... Он приехал с кольцом на пальце. Не позвонил, не пришел, не хватило смелости объясниться – она увидела его уже в аудитории. «Родители настояли», – только и сказал. Разрывалось сердце, жалела его, оправдывала, ненавидела и не находила слов для собственного успокоения.

А через полтора года началось – телеграммы, письма, звонки в дверь, по телефону. Молил о прощении, клялся... Когда Нина поменяла работу, нового номера телефона он не знал, но продолжал почтовые атаки. Зачем? Надеялся, утверждался – она не знает. Открытка, которую я нашел, была датирована годом нашего знакомства! Кто я был после этого?! Не разобравшись, обвинил, оскорбил.