|
Супруги Кряжимские на лыжной прогулке. |
Таисия Павловна Кряжимская была выбрана мной в собеседницы не случайно - встреча с ней пришлась на дни острой растерянности, связанной с кризисом. Может быть, поэтому мы не ограничились дежурным набором приветственных фраз.
Люди тогда ждали самого худшего: лютой зимы, отключения электроэнергии и газа. У меня вполне серьезно спрашивали, что я собираюсь делать, если мрачные прогнозы оправдаются? У нас буржуйка есть, отвечала я. А насчет перспективы бессмысленного и беспощадного, а именно такими всегда были бунты в России, выходила из себя и говорила, что ни о чем таком не думаю, потому что принципиально живу одним днем. Какой смысл думать о том, на что повлиять ты никак не сможешь?
С Таисией Павловной мы как-то сразу поняли друг друга. В потоке чернухи нормальный человек жить не может: крыша поедет, как говорят наши дети. Она в свою очередь вспомнила студенческие годы, пришедшиеся на войну, и рассказала мне, как они жили тогда в Самаре.
Студенческое общежитие мединститута располагалось в здании бывшей пересыльной тюрьмы. Здание не отапливалось, и зимой метровые стены в углах промерзали насквозь. Спать ложились в валенках и верхней одежде: один матрас сверху вместо одеяла, один снизу, как ему и положено быть. Студент как иждивенец имел карточку на хлеб - 300 г на день. Карточки были на жиры, сахар, крупы. Каждый день в столовой у обедающих студенток из карточек вырезали талончики. В первый год войны голодали ужасно. Огородов в нашем теперешнем понимании тогда не было, запасов каких-то - тоже. Только весной людям стали отводить земельные участки под картошку. Семье Таисии Павловны участок достался в солончаковой степи, в трех-четырех километрах от поселка, обрабатывать эту тяжелую землю было крайне сложно. Под маленький огородик приспособили калду в хлеву - место, где раньше зимой гуляла корова. Здесь сажали огурчики, свеклу, любые семена, которые удавалось добыть. В печке парили тыкву с сахарной свеклой и ели вместо сахара.
Таисия Павловна считает, что человек может выжить почти в любых условиях, но что-то должно его держать. Им тогда помогала молодость, их поколение было не избаловано материальным благами.
От воспоминаний о жизни военной мы как-то незаметно ушли в довоенное прошлое. Таисия Павловна хорошо помнит, что карточки отменили перед самой войной. А все детство прошло в нужде и лишениях. Семья пережила и раскулачивание тридцатых годов, и голод 31-32. Спасло их тогда то, что из Поволжья уехали в Бугульму, где и прожили два года. В Татарии был урожай и существовал даже рынок, где можно было из-под полы купить горох, чечевицу и даже масло растительное.
Отец Таисии Павловны был железнодорожником. Мама иногда подрабатывала, но в основном занималась домом. Мы так охотно говорим о своем сегодняшнем обнищании возможно еще и потому, что сравнить нам его не с чем. А тогда пшенная каша с конопляным маслом воспринималась в семье как праздник. Одежда перешивалась из поколения в поколение. После пятого класса Таисия Павловна все лето проходила в трусах и майке: платья у нее не было, и взять его было негде.
А потом у них в Кинеле появились железнодорожники с КВЖД (Китайской восточной железной дороги). Их жены и дети были одеты в бархат. Друг на друга коллеги смотрели с ужасом: одних поражала роскошь, вторых - нищета. Правда, очень быстро мужчины с КВЖД исчезли куда-то, впрочем, все догадывались, что этих людей посадили. Женщины начали распродавать нажитое. И Таисии Павловне мама купила два хлопчатобумажных платья. Девочка была счастлива. В обновах она ходила в школу в шестом и седьмом классе.
Помнит ли Т.Кряжимская что-нибудь о борьбе с "врагами народа"? Оказывается, помнит. Люди исчезали, но в семье это не обсуждалось. Однажды она услышала, как мать с отцом шептались: какой-то железнодорожник напился, что само по себе было тогда редкостью, видимо, у человека много чего в душе накопилось, потому что в красном уголке он полез к портрету Сталина и выколол вождю глаза. Несчастного взяли, и больше его уже никто никогда не видел.
В школе, где училась Таисия Павловна, в 1939 году освобожденный комсорг вел уроки обществоведения, на которых рассказывал о том, как прекрасно живут колхозники, как расцвели села при Советской власти. Два старшеклассника, которые каждое лето ездили в деревню и своими глазами видели, что там происходит, очень удивились и стали спорить с комсоргом. Был скандал. А на выпускном вечере за ребятами пришли. Это был показательный арест. Один из них - Юра Семенов - выжил, прошел штрафной батальон, после войны приезжал к своей маме. А второй - Сережа Валабуев - заболел в лагерях туберкулезом и скончался. Отцы исчезали без следа. Но говорить об этом было нельзя. Почему-то были запрещены елки. На Рождество мама наряжала фикус, вспоминает Таисия Павловна. Перед самой войной елки реабилитировал Павел Петрович Постышев, елки украшали монограммами с тремя буквами П. Тогда же появились и мандарины. До сих пор у Таисии Павловны с мандариновым запахом ассоциируется Новый год - праздник, маскарад, сама она в костюме Зимы, который вместе с мамой они сшили из марли и украсили самодельными картинками.
А сколько в то время трудились наши матери, вспоминает Таисия Павловна. Современной женщине трудно это себе даже представить. Вставали с рассветом: надо было подоить и выгнать корову (во время войны, правда, держали коз), растопить печь, утром проводить семью, потом нагреть воду для стирки. До войны стирали мылом, в военные годы - щелоком, позже научились варить мыло сами. Хозяйки сами пекли хлеб. Целый Божий день проводили женщины на ногах, но как умели радоваться жизни!
Верила ли мама в Бога? Наверное. Таисия Павловна вспоминает, что в мамином сундуке видела благословенную икону Божьей Матери. Этой иконой дедушка с бабушкой благословили когда-то ее родителей на брак. Правда, когда Евдокия Степановна перебралась в старости жить к Таисии Павловне, икону она с собой не привезла, объясняя это тем, что не может дочь позорить: вера считалась чем-то постыдным, уделом людей малокультурных. Сама Таисия Павловна выросла атеисткой, считает, что и выбранная профессия способствовала материалистическому мировоззрению. Но по утрам она любит слушать беседы митрополита Кирилла, и слова о врожденном чувстве Бога запали в ее сознание.
Я слушала Таисию Павловну и думала о степени закрепощенности сознания людей. Вспоминали ли ее родители дореволюционную жизнь? Конечно, но о политике не говорили, отец был членом партии. Вспоминали на семейном уровне, как бабушка с дедом - путевым обходчиком растили четырнадцать детей. Получали вдвоем семнадцать рублей, вели натуральное хозяйство на южноуральском разъезде. Вся семья трудилась, и никто не голодал.
30 октября современная Россия отмечает День памяти жертв политических репрессий. Людей, которые рассказали бы о своем жизненном опыте, оказалось найти непросто. Может быть, поэтому я с таким интересом слушала воспоминания Таисии Павловны, как у нас в городе в начале пятидесятых фабриковалось "дело врачей".
Кряжимские, когда приехали, подружились с семьями коллег. Л.Кацнельсон был фронтовиком, в город приехал как окулист, но был врачом широкого профиля. Что это значило, интересуюсь. Оказывается, Лев Абрамович мог посмотреть глазное дно у пациента, а потом привести его в соседний кабинет к Таисии Павловне и попросить проверить, в каком состоянии у человека находятся почки. Классным невропатологом был и А.Дробинский. Глубочайшее профессиональное уважение, молодость, общие культурные запросы - все это стало основой их дружбы.
У лор-врачей и окулистов были свои койки в хирургии - специализированных отделений тогда еще не было. И вот однажды там произошло ЧП с больным, лечившимся от язвы желудка. У этого пациента было к тому же сужение зрачка из-за спаек, и Кацнельсон назначил ему атропин для наружного употребления в нездоровый глаз. Больной пожаловался на сильные боли в желудке, и дежурная медсестра по халатности дала ему внутрь порошок атропина. Налицо были все признаки отравления. Когда Таисия Павловна приехала, она увидела, как больной буквально карабкался на стену. Больного спасли, сделав промывание желудка. Точнее, спас больного полный желудок винегрета - виновника острой боли. А после в медсанчасти начала раздуваться дикая история. Кряжимских пригласили присутствовать при "разборе полетов". Политотдел проявил бдительность. Товарищи "оттуда" и руководство медсанчасти сидели во главе стола, стоящего буквой "Т". На "скамье подсудимых" Таисия Павловна с Николаем Константиновичем неожиданно для себя увидели Л.Кацнельсона (дежурный врач и медсестра, допустившие серьезную ошибку, оказались за кадром происходящего, о них почти не вспоминали). Все врачи находились где-то в стороне, а рядом с Львом Абрамовичем сидел Федор Макарович Зеленский, врач-гинеколог, фронтовик, пользующийся в городе большим уважением. Кряжимские, недолго думая, сели рядом с опальным другом.
Таисия Павловна, вспоминая это судилище, говорит, что все казалось ей таким бредом, что странно было, как людям может такое прийти в голову. Ситуацию пытались представить так: в Москве обнаружены врачи-убийцы, и у нас они тоже есть. Кацнельсон выписал пациенту атропин в надежде на то, что заболеет кто-нибудь из руководителей или ведущих ученых института и им по халатности могут этот препарат дать. Закончилось все это тем, что дело было передано в прокуратуру.
В то же время начали "таскать" и невропатолога Дробинского, обвиняя его в том, что он создает себе дутый авторитет. А.Дробинский стал просить руководство, чтобы его выпустили домой, аргументируя свое решение тем, что он не для того воевал, чтобы его потом поливали грязью неучи. В результате Анатолий Данилович вернулся в Запорожье, где впоследствии защитил докторскую диссертацию, пользовался огромным уважением.
Когда времена изменились, дело московских врачей закрыли, и Л.Кацнельсон из города уехал. Жизнь его сложилась хорошо. Он работал в институте Гельмгольца в Москве, стал профессором, имя его приобрело мировую известность.
Мы с Таисией Павловной говорили еще очень долго, наверное, меня привлекало в ней ощущение благодарности жизни за все то хорошее, что в ней есть и было.
Сейчас, когда к ней, как и к большинству ее ровесников, подступают болезни, а близкие люди уходят один за другим, Таисии Павловне приходится думать о сохранении душевного равновесия. Она избегает разговоров о тяжелой жизни и болезнях, по возможности старается найти слова, которые могут подбодрить павшего духом человека, потому что верит в то, что слово и лечит, и ранит. Таисия Павловна радуется каждому погожему дню, прогулке, деревьям и цветам, чашечке для утреннего кофе. Можно радоваться комнатным растениям, домашним животным. Важно осознать, что у каждого из нас рядом есть то, что греет душу.