Какие они, наши бабушки?

Когда редакция объявила о том, что собирает средства на лечение девочки Людочки, то первыми откликнулись, увы, не самые крутые и богатые люди в городе, которые за деньги порой сами кого­нибудь доведут до могилы. Принесли свои сторублевки саровские бабушки. Потому что они хорошо знают, что это такое – беда, болезнь. Сочувствию не научить. Доброе сердце и мудрость, увы, даются не всем. Нет ничего страшнее, когда болеют и страдают дети. И нет в мире ничего ужаснее равнодушия.

О прабабушке Матрене Андреевне Пшеничниковой. Родилась она в конце 19 века. В 16 лет из бедняцкой семьи с четырьмя детьми ее отдали замуж в считавшуюся крепкой по тем временам семью. Вручную здесь изготавливали кирпичи. Наемных рабочих не было. И Матрена – крепкая и розовощекая – для этой работы подходила. После революции семью раскулачили. Мужа Степана увели, и навсегда, в неизвестном направлении. Сгинул мужик. Матрена уехала из села в Сталинград на тракторный завод. Плохо работать не умела никогда, попала на Доску почета. Увидела бывшая односельчанка, нажаловалась кому следует: «Что это вы кулачиху – да на Доску почета»! Матрена – в бега, в глухие места. Вышла замуж за лесника, родила двух детей: Ванюшу и Катюшу. Баба Катя стала мамой моей мамы. В Отечественную войну и после Победы сильно голодали, пухли с голоду, питаясь лепешками из лебеды. Фронтовичка баба Катя за мешок муки продала свое кольцо и спасла все родню от неминуемой смерти. Ее муж Василий Пелих (наполовину хохол, наполовину пруссак по крови), не дожил до моего рождения. Умер в 45­ть, как в родне говорили, от своего беспокойного характера. Надорвался. После войны ему удалили треть желудка, а он, практически инвалид, поднимал из руин колхоз, был его председателем.Выписао лес. Наполовину скормленные в голодуху скоту соломенные крыши заменил всем колхозникам, добился хороших урожаев и …»ушел».

Матрена Андреевна дожила до 94­лет. По­моему, ее все обожали. Не знаю, как насчет завистников, но откровенных врагов у нее не было. Всегда помогала и деньгами от своей скудной пенсии колхозницы в 21 рубль и младшим сестрам, и детям, и внукам. Меня же, правнучку, лелеяла, как могла, учила добру, любить людей и не причинять зла. Имея трехлетнее дореволюционное образование, она много читала (ей все было интересно), когда же ослепла, то я уже читала ей вслух. Жизнь Матрена Андреевна прожила трудную, но честную. Она, голубушка, заложила такую веру в людей, передала такую силу воли к жизни и стремление изменить ее к лучшему, что многие ее слова и советы до сих пор помогают не испоганить души.

В этом году поеду к бабе Нине в Кинешму на очередной юбилей – ей стукнет 85. Совсем недавно она стала по­старушечьи носить платочек, а еще лет в семьдесят красила длинные волосы в рыжеватый цвет. Когда­то, еще в моей юности, она всегда просила меня к празднику навить ей кудри. И вот, вся такая нарядная, в белой накрахмаленной блузке, с прической, баба Нина выходила к гостям – вполне приличная, респектабельная дамочка. Поотказавшись для вида от предложенной рюмки: «Я не могу, у меня печенка!», она все­таки «хлопала» ее, и… начиналось шоу. Бабуля пела на разные голоса – причем оперные арии, старательно изображая героев. Далее в программе шли басни, к сожалению, не совсем приличного содержания. Гости – офицерский состав самого разного уровня – покатывались со смеху, моя мама краснела, но в общем праздник удавался.

…В 18 лет Нина Венгерова попала с семьей своего дядьки на Кавказ. Весь совхоз дяди Гусева (так его все звали) перевели в эвакуацию. Там случился первый брак, гражданский, и первый ребенок – мой папа. Война закончилась, скоротечное замужество – тоже, Нина вернулась в Кинешму с годовалым очень упитанным Колей. Соседки по двору пугали: «Какой пухлый, «не земной» ребенок! Ему не жить!». Просто послевоенные дети – почти дистрофики, а тут такой розовощекий малыш.

Нина устроилась в столовую посудомойкой и проработала в этой должности, наверное, лет 50. Жили, как и все, бедно. Нина время от времени пристраивалась к мужчинам и раз пять побывала в официальном браке. Один супруг трагически погиб на ее глазах. Не хочу пересказывать довольно «черную» историю, но очень похоже на начало романа «Мастер и Маргарита» Булгакова. Помните Берлиоза?

Другим мужем был администратор ивановского цирка по прозвищу Шапито. Он мотался со своим веселым учреждением по всему свету, параллельно удовлетворяя пагубную страсть… нет, не к женщинам, а к часам. Считалось, что он умеет их ремонтировать. На самом деле циркач брал испорченный механизм у владельца, как правило это были трофейные часы, и скрывался. Потом, когда мошенник был в своих разъездах, к Нине приходили разгневанные мужики и мотали нервы. Шапито тырил часики по гроб жизни. Когда мне было лет восемь, мы с папой были у него в гостях. Дядя Вова­Шапито продемонстрировал кухонный ящик, набитый циферблатами без ремешков, около тысячи штук, наверное. Это я к тому, что совершенно выдающиеся персонажи встречались на пути моей бабули.

Про остальных мужей ничего не знаю, зато папа рассказывал, что бабушка всегда любила повеселиться. Она и сама мне говорила, что в юности участвовала в самодеятельности, играла Анку­пулеметчицу в постановке про Чапая, пела, играла на гитаре. Она и сейчас помнит все арии Козловского, Лемешева, Шаляпина. Сказывается послевоенное время, когда из «черных тарелок» – радио – вперемежку с новостями о достижениях советских пятилеток доносились звуки оперы.

В общем, с таким характером Нина всегда пребывала в окружении мужчин, старалась модно одеваться, следила за собой и сохранила стройность фигуры по сей день. На фотографии, сделанной на свадьбе моих родителей, она выглядит сестричкой своего сына.

Еще одно увлечение, которое она превратила в заработок, – вышивка. Нина ночами украшала гладью скатерти и занавески богатых клиенток. Шикарные, объемные розы, лепестки, выглядящие живыми, – от заказчиц не было отбоя. Вырастила на эти деньги двоих детей – моего папу и дочку Ольгу, а младшего сына Геру отдала на воспитание дядьке Гусеву. Мы переписываемся с бабушкой, помогаем ей. Между прочим, она еще собирается приехать в Саров, погостить. Я налью ей рюмочку, а она споет мне романс «Отцвели уж давно…» и продекламирует нецензурную басню про ворону…

Жили мы в собственном доме, которому было уже больше ста лет. Сад, огородик, погребок и сарай, «удобства во дворе». Особого богатства не было никогда. Крышу, как помнится, латали каждое лето (а сарай вообще был крыт дранкой, замена ее на рубероид стала большим достижением), готовили на керосинках, мылись в тазике или в бане у соседей через улицу, а единственный предмет роскоши – это старинный дубовый буфет, подточенный древесным червецом. Да, пожалуй, еще большие деревянные часы, которые подарили деду за хорошую работу. Бабушка сама заводила их и ключ хранила в потайном месте.

Что нужно детям летом? Набраться здоровья – загореть, закалиться, витаминчиков поесть. Ради этой цели предпринимались все возможные меры. С утра и до вечера мы были на свежем воздухе. Ходили на речку, посильно участвовали в садовых работах – собирали ягоды и яблоки, поливали грядки. Вечером мыли ноги холодной водой. Важно отметить, что в доме бабушки все делалось четко и по режиму. Да и как иначе могло быть в семье советского педагога? А бабушка наша более сорока лет отдала школе, имела звание заслуженного учителя МАССР. Одним из самых любимых наших с сестрами занятий было рассматривать рисунки и поделки ее учеников, собранные и бережно хранимые ею многие годы.

Какой она была, моя бабушка? Трудно сказать. Самым близким и ласковым другом бабушка мне не была. Наоборот, она была весьма строга, хотя и ровна в общении. Честно говоря, ребенком я ее побаивалась. В доме и в нашей жизни распоряжалась всем она, хотя внешне это выглядело как будто не так. Скромная наружность, спокойная походка, хорошая осанка при небольшой полноте, негромкий голос, меткий юмор (по большей части к самой себе да к дедушке). Сколько помню – она все стояла у керосинки, позже у электроплитки, и готовила нам еду. По будням носила вылинявшее платье, такой же фартук и неизменную косынку, подбирая под нее редкие седые волосы, – вот такой портрет.

У каждого из родни за столом были своя тарелка, чашка, ложка. У деда даже кресло свое было, оно так и называлось «дедушкино кресло». А вот у бабушки, скромной труженицы, пожалуй, ничего своего и не было. Садилась за стол в последнюю очередь, с краю, на табуреточку. То и дело вставала, что­то подносила (если дочери не было). И все равно ее голос был решающим: что готовить, ставить ли на стол спиртное, сколько дать детям конфет к чаю, идти ли нам гулять…

Со времен учительства у бабушки сильно пострадало зрение. Помню ее очки с толстыми стеклами и привычку вплотную подходить к телевизору. Подойдет, сощурится, потом махнет рукой: «А, все равно ничего не вижу!» и уйдет что­нибудь делать.

Спала она на очень узком и жестком диванчике, при этом уверяя нас, детей, что для нее это самое удобное место. А когда и тот был занят (родни порой съезжалось много), довольствовалась стульями, приставленными к кровати самой младшей и любимой внучки.

Однажды я наблюдала, как тетя шила бабушке новое платье из нарядного коричневого штапеля. Бабушка скромно стояла, для примерки поворачивалась к дочери то лицом, то спиной, то боком, по просьбе руки то поднимет, то опустит… «Не жмет?» «Нет, не жмет!» Ни возражения, ни замечания, а лицо светится тихой радостью и гордостью – дочка шьет ей новое платье!

Кончалось лето, а с ним каникулы и отпуска. Мы уезжали. Всегда сдержанная, тут уж бабушка крепко нас обнимала и целовала, и прятала мокрые от слез глаза.

А зимой к Новому году к нам всегда приходила заветная посылочка, а в ней все, чем была богата моя бабушка – сушеные груши и яблоки из своего сада, кислая яблочная пастила и чуть розовое безе, высушенное в русской печке. Бабушка и ее скромные гостинцы живы теперь только в моей памяти…

Погружаясь мыслями в далекое детство, всегда вспоминаю мою любимую бабушку. Ирина Петровна Семенова (в девичестве Петренко), мамина мама, была и остается одной из главных людей в моей судьбе. Кажется, до сих пор хранится в душе та доброта, какой веяло от ее большого и любящего украинского сердца. И хватало той доброты на всех – детей, внуков, правнуков. Жизнь не баловала ее поколение. Из детства сквозь жернова революции и гражданской войны они попадали прямиком в чудовищно несправедливую коллективизацию. Именно от ее хаоса спасалась будущая моя бабушка в теплушке поезда, что уносил прочь от родной Винницы. Как потом оказалось, унес от почти верной гибели: мать и одна из сестер умерли голодной смертью в страшном для Украины 33­м году.

А она нашла свою судьбу на Дальнем Востоке, где воевал Красной Армии боец, сибиряк Виктор Иванович Семенов. Он и стал ей верным мужем, надежной опорой и отцом большого семейства. Восьмерых детей вырастили они. И крепкая дедовская порода, и мягкий украинский говор бабушки теперь нет­нет да и проявятся в многочисленных внуках и правнуках.

Бабуля нечасто вспоминала свое детство. Родилась она на Украине в 1908 году, затем семья перебралась в Петербург, видимо, на заработки. Отец ее служил кучером у какого­то министра, дом которого находился в самом центре Питера, на улице Садовой. Бабушка рассказывала, что кучером ее отец был хорошим, но худым. А по моде того времени кучеру полагалось быть толстым, и чтобы выглядеть солиднее, он подкладывал подушку туда, где должен быть живот. Почему­то хорошо запомнила она, как впервые попробовала мороженое, которое предложила кухарка. Вначале она категорически отказывалась, и когда поднесли ложку, крепко сжала рот и закричала по­украински «нэ хочу тэсто». Все потом долго посмеивались, когда, хорошенько распробовав, всей душой полюбила она это самое «тесто».

Вспоминала и императрицу Александру Федоровну, которую видела лишь однажды: «Царица шла в такой красивой шляпе и все кивала направо, налево, а я глядела во все глаза на нее и от восторга сердце замирало».

Многочисленных революционеров­агитаторов, что мутили воду в столице империи, раздавали какие­то листовки и брошюрки, тоже запомнила. Может быть, только не догадывалась, что именно «благодаря» им детство быстро кончилось. Семья в 1918 году спешно вернулась на родную Украину, спасаясь из голодного Петрограда.

Молодость свою, что до двадцати лет прошла на Украине, вспоминала неохотно. Говорила только, что хотели выдать ее замуж за нелюбимого, еще и поэтому решилась она тогда уехать в неизвестность с кем­то из далекой родни.

Зато с удовольствием вспоминала, как встретила своего будущего мужа, моего деда, как появились дети. Семью всегда содержал дедушка, бабуля занималась домом, воспитанием детей. Жили небогато, но в доме всегда было чисто, дети накормлены, одеты, ухожены. Пригодились ей на всю жизнь освоенные в юности умения: вязать и шить на машинке, которую привезла с «ридной» Украины: всю семью обшивала, иногда шила и на заказ. Мама моя потом вспоминала: «Когда она спала или отдыхала, не помню. Засыпаем – мама шьет, просыпаемся – уже у плиты хлопочет». Справляться со всеми невзгодами помогали ей народные песни. До конца жизни хранила она в своей памяти великое множество родных украинских мотивов: веселые и задорные, грустные и напевные, они всегда звучали в доме. В молодости даже пела в церковном хоре – у бабушки был красивый звонкий голос и отменный слух. Окружающие уважали ее: спокойно, с достоинством прожила она долгую и, несмотря ни на что, счастливую жизнь. Не принимала участия в пресловутых «бабских» сплетнях – не любила, болезненно переживала фальшь в отношениях и людскую несправедливость. Детей, и внуков своих воспитала такими же – работящими, отзывчивыми, открытыми для добра. Хорошо, что у нее было много детей: мне иногда кажется, что благодаря моей бабушке на земле до сих пор побеждает добро!