Три главных звезды завершившегося 8 октября в Ростове фестиваля «Золотая маска» — Евгений Гришковец, Александр Калягин и Александр Филиппенко. На следующий день после «Как я съел собаку», спектакля, притягивавшего к театральным дверям десятки людей в поисках лишнего билетика, его режиссер и единственный актер Евгений Гришковец дал интервью N.
N: — Вы довольны реакцией ростовчан?
Е.Г.: — Да!
N: — Несмотря на раздражавшие звонки мобильных? (Перед спектаклем Гришковец долго и артистично просил зрителей выключить телефоны. — N.)
Е.Г.: — Да, их было чуть больше, чем обычно. Ну что поделать — юг... В Грузии, сколько их ни проси, они вообще телефоны не выключают, но публика прекрасная. Просто в этот раз, понимаете, телефоны звучали в самые неподходящие моменты. Это разболтанность, она раздражает, как грязная рубашка.
N: — А овации стоя — нормальное явление после ваших спектаклей?
Е.Г.: — Я видел это неоднократно. Но это всегда невероятная радость, моменты счастья, творческого и профессионального.
N: — Вы считаете, что не должно быть разговора со зрителем, с критикой. Это значит, что вы не объясняете спектакли. А если зритель чего-то не понял?
Е.Г.: — Я никогда не объясняю. Зритель все понимает, просто он может понимать это не так, как я. У меня же не дидактические спектакли — вот понимай так, а не иначе и сделай вывод. «Не понял» — значит «мне не интересно, не важно, это не про меня».
N: — Когда вы приезжаете на гастроли, местные актеры задают вам профессиональные вопросы?
Е.Г.: — Не-е-т. Про жизнь спрашивают: как дети, как долетели? Если бы мы занимались цирком, можно было бы спросить: «А как это вы так ловко делаете?»
N: — Какие ощущения от Ростова?
Е.Г.: — Я сибирский человек, и юг сосем другой. Краснодар, Волгоград, Ростов — российский юг пыльный, неаккуратный, безалаберный, громкоголосый. Это и приятно, и неприятно. И невероятно красивая панорама Дона с левого берега. Вчера был сильный ветер и было так красиво, как будто в кино попал. При этом красота, в общем-то, не очень красивых вещей — какие-то ржавые качели, засохший камыш, какие-то неказистые кораблики, баржи. Но в этом жизнь, витальность, жизнерадостность.
Приеду в Ростов еще раз с удовольствием. Уже знаю, к кому еду, в какой театр.
N: — Площадка имеет такое большое значение?
Е.Г.: — Да, есть театры, куда я не хочу ехать и никогда не поеду. Это и от акустики зависит, и от устройства театра… Ужасно неприятно играть там, где сильно видна нищета. В этом театре (Молодежном. — N) денег немного, но здесь не воняет кошками, нет пьяных монтировщиков, а, наоборот, есть хорошо работающая машинерия, люди, которые улыбаются, молодые лица — тут все нормально. А иногда даже неприятно заходить в гримерку, где грязные прокуренные шторы.
N: — Раз уж вы о бедности, давайте тогда и о богатстве. Вы считаете, что можно зарабатывать театром? У вас же получается?
Е.Г.: — Стационарным театром в провинции, когда надо обновлять репертуар, а публики ограниченное количество и больше ее не станет, заработать невозможно. Да, я живу за счет своих спектаклей, но у меня экстремально другой случай, я один на сцене, и все яйца — в одну корзину.
N: — То есть кто-то может пойти по вашим стопам еще и из финансовых соображений?
Е.Г.: — По моим стопам идти сложно. Любой, кто пытается, попадает в сравнительный ряд со мной, и столько, сколько мне, ему не заплатят, потому что это уже вторично.
N: — Но и до вас ставили моноспектакли!
Е.Г.: — Нет. Разыгрывали какие-нибудь рассказы Чехова или Зощенко, и это было похоже на эстрадные выступления. Таких спектаклей, какие играю я, не было, а если даже и были, я был первым, у кого получилось этому придать широкую огласку и собирать большие залы.
N: — Вы разбогатели?
Е.Г.: — У меня появилась возможность улучшить свою жилплощадь многократно, купить ту машину, какую я хочу, ездить за границу и отправлять туда на отдых своих детей. Я знаю, что смогу дать детям нормальное образование. Я покупаю неплохую одежду, у меня есть дорогие часы. Конечно, я веду скорее буржуазный образ жизни.
N: — А на что вам нравится тратить деньги?
Е.Г.: — На путешествия. К теплому морю. Я постоянно нахожусь в путешествии, и проживание в гостинице мне все время напоминает о работе. Но я ужасно люблю теплое море. Очень приятно тратить деньги на парикмахерские, на то, чтобы сделать себе маникюр.
N: — Вы выросли в Кемерово, теперь живете в Калининграде. У вас есть комплекс провинциала по отношению к Москве?
Е.Г.: — Нет. В Москве я не жил никогда, хотя до сих пор там работаю. Комплекс провинциала — это когда человек начинает подчеркивать какие-то специфические местные особенности: «Да что нам Москва, у нас лучше». Да, может, и лучше, но зачем об этом заявлять? В Ростове большое количество мужчин с усами, гораздо больше, чем где-нибудь в Мурманске — ну понятно, намекают на свои казачьи корни. Мне же интересен человек универсальный, тот, кто демонстрирует открытое сознание. Беседовала Юлия Уракчеева
|