Война в зоне «антитеррористической операции» плавно перевалила на пятый год. Ей уже больше, чем Великой Отечественной. И это опасный возраст. Во-первых, у нас, живущих в сытости и довольстве, суррогатные страдания на телеэкране почти не вызывают эмоций. Во-вторых, сознание людей, в нее вовлеченных и попавших туда поневоле, настолько приспособилось к постоянному созерцанию мучений вокруг, что многие детали военного быта уже не кажутся им чрезвычайными. Друг Серега, невысокий щуплый парень, уже год как демобилизовался. Из Чечни. Его рассказ не более страшный, чем любой другой о войне.
Далекий западный Калининград стоит на берегу моря. Семь месяцев там провести в учебке – ничего особенного: «дух» и «дух». Но вот приказ: перегнать шесть грузовых машин. Куда, зачем – не обсуждается. Никакого путевого листа на руки, просто рядом сидит офицер и подсказывает, куда рулить. Поначалу Сергей понимал, где едет, а потом перестал, пошли четвертые сутки дороги, и было уже все равно, куда ехать, лишь бы быстрее добраться и выспаться наконец.
На седьмой день стало понятно, куда было приказано доставить «ГАЗы» – стали подъезжать к Ханкале. Там машины проверили, заправили, и они двинулись дальше, в Толстой-Юрт, что недалеко от Грозного. Машина Сереги шла второй. Хорошее, свежее утро после сильного дождя, как после душа. За окном – солнце и горы, и даже придорожная трава, обычно цвета хаки, отмылась и выглядела ярко-зеленой. И тебе всего девятнадцать, и наплевать на войну. Вот доставим машины, и все, командир обещал – сразу обратно, в мир! В кабине орала музыка и обстрел сразу не услышали. Потом, когда капитан попросил звук сделать потише, прислушался, но все равно стрельбы не почувствовал, понял только приказ: «Прыгай из машины!» Пока переспросил, обернулся, а командира уже рядом нет. Схватил автомат, сиганул из машины, а в спину – будто удар и волна жара. Серега, мирный человек, с которым даже инструктаж не провели, как себя на войне вести, валяться не стал, поднялся и озирается. Ему кричат: «Ложись!», а у него контузия. Так и получил ранение в ногу. Очнулся в вертолете, который его в госпиталь вез. Оказалось, правда, что рана несерьезная, осколок ногу навылет прошел, и потому домой не отправили. Сказали: «Еще пару недель здесь отдашь долг Родине, и все, дальше в нормальном месте будешь службу нести». Так уж сложилось, что «долгов» у Сережки оказалось на год и три месяца.
Чем в Чечне занимался солдат, который в правах имел категорию «С»? Вначале на бензовозе ездил, потом доверили бортовой «КАМАЗ» – доставлять продукты и воду. Комендантскую роту возил на зачистки или разведку. Зачистка – вещь серьезная. Поступают в штаб сведения, что в таком-то селе видели боевиков. Эта самая рота – мужики, как машины, здоровые, этакие клоны братьев-боксеров Кличко, погружаются в машину и едут «зачищать». Приказ звучит: «Удостовериться в наличии боевиков, при обнаружении взять в плен, боеприпасы и оружие уничтожить». А попросту все село вырезалось, а если точнее, расстреливалось, несмотря на пол и возраст. Сереге объяснили, что чеченцы нас ненавидят прямо с рождения. Если Иван начинает пить, курить, ходить и говорить одновременно, то Аслан – ходить, говорить, ненавидеть русских и стрелять в них. Не редкость случаи, когда при очередной зачистке наши вбегают во двор, уничтожают взрослых, пощадив играющего у дома пятилетнего ребенка, а когда выбегают обратно, получают пулю в спину. От пятилетнего ребенка. Бывало, при зачистках находили карты с отмеченным на них месторасположением наших баз и постовых. Постовые, между прочим, места дислокации очень часто меняли. А еще солдаты следили, чтобы народной нефтью чеченцы не торговали, потому как запрещено и добывать, и перевозить. А установок по ее добыче – в каждом дворе. Конечно, установки эти уничтожались.
Очень страшно убивать детей, людей, но «машины» из комендантской роты привыкли. Они всегда пили водку и никогда не бывали пьяными. Серега только два раза за все время службы не пил и приезжал с задания мокрым как мышь. Спали мало, белье постельное служивым почти не меняли, потому что нет смысла – никто в домах, которые там так тепло, по-украински, «хатами» называли, не ночевал. Спали где придется и когда придется, Серега – в боевой подруге – машине и всегда одетым и с автоматом. Война, она не любит, чтобы ты, как дурак, в трусах под обстрелом бегал и оружие искал. Мало того что части постоянно обстреливали, кроме времени сбора урожая, еще и снайперы орудовали так, что ночью покурить не выйдешь. Часто стреляли для забавы, в ногу или руку. Разведка вычислила, что снайперов трое, и среди них была женщина – контрактница из Чехии.
Уже дома, спустя долгое время, Серега вывел свою собственную статистику, и никто ему не судья. По его подсчетам, шестьдесят процентов мальчишек гибли... как бы помягче выразиться, ни за что. И так ни за что, но еще и, например, при чистке оружия или когда баловались этим самым оружием, или по пьянке.
Сам Серега не стал злым, но если сказать, что война над ним не «поработала», – значит соврать. Психологи по возвращении в Калининград беседовали с ним, но не помогали адаптироваться после войны, а выясняли, что парень знает, о чем собирается на гражданке рассказывать. А что рассказывать? Мать поняла, что он в Чечне воевал, по наградам на форме – у него крест за доблесть и честь, медаль за бои. Месяца два Сережка почти не спал и продолжал пить. Оставил на войне двух самых близких друзей. Только общение с такими же, как он, ребятами из общества ветеранов афганской и чеченской войн помогло примириться со всем, что он понял там, и попробовать адаптироваться к действительности.
А война все продолжается, а мы обсуждаем ее, когда придется: «Слыхали, теракты в Чечне? Ужас. Я не могу это смотреть». И не смотрим, лепечем в своей очень мирной жизни о ценах, товарах, услугах. Каким это все бредом кажется, когда мужские слезы видишь, и понимаешь, что ты совсем-совсем ничего не можешь сделать. Ни остановить войну, ни спрятать своего сына, НИ-ЧЕ-ГО. Но ведь и не мы посылали мальчишек на проклятую войну! Как государство искалеченным морально и физически помогает? Да никак! Американское правительство своих солдат, отмучившихся во Вьетнаме, лечило по нескольку лет, даже термин появился специальный: «синдром вьетнамской войны». От наших откупились денежкой и рады, само как-нибудь устроится. Ничего не устроится, нельзя молчать. Потому что иное молчание такое страшное, что хуже крика.
Е.Бабинова