Что понимаю под словом «покаяние». Если схематично, то примерно следующее.


      1) (А — С) — это первый этап покаяния. Он состоит из двух временных отрезков.
      А) Отрезок (А — Б) — это период Раскаяния. Это время, когда человек, в жизни которого произошел какой-то сбой жизненного ритма — несчастный случай, болезнь, крушение, оказавшись на обочине и придя в себя, признает, что жил неправильно. Начинает сожалеть о случившимся, он даже испытывает какие-то угрызения совести. Он соглашается, что действительно болен и нуждается в лечении.
      Однако одного лишь раскаяния для исцеления совершенно недостаточно. Во-первых, потому, что предметом рассмотрения при раскаянии избирается исключительно лишь то, что уже произошло. И в большинстве случаев, раскаиваясь, раскаивающийся совершенно не принимает во внимание будущее. А если и берет на себя какие-то обязательства перед своим завтра, то чаще всего по формуле: «ударил человека…в глаз… зрения лишил… зачем? Глупость сотворил… безусловно…В следующий раз нужно не в глаз, а в нос…» Потому митрополит Антоний Сурожский говорит: раскаяние — покаяние — это большое задание на будущее, нежели озирание назад.
      Во-вторых, при раскаянии человек чаще всего винится лишь перед самим собой, за зло, причиненное исключительно самому себе. Места другим пострадавшим и потерпевшим от совершенного им зла, в его саможалении и оплакивании себя — нет.
      В третьих, раскаяние содержит в себе признаки ложной самодостаточности. «Я же раскаиваюсь, я же признаю, что, разбив вам окно, поступил плохо — чего вы еще от меня хотите!» Раскаяние — лишь слова, за которыми непременно должно последовать действие: вставание на колени. Раскаяние — эмбрион: родится человек или нет — еще не известно. Считая же, что сожаления о случившемся, признание себя неправым, раскаяние — это и есть само покаяние, человек останавливается на пол пути. И результаты этого самообмана, подмены покаяния раскаянием, я наблюдаю ежедневно — из ста, действительно раскаивающихся убийц, покаявшихся — единицы.
      Б) Отрезок (Б — С) — это Покаяние как одновременный акт. И если с греческого покаяние, метанойя, перемена ума, то (Б — С) — это тот самый момент перемены, переворота, когда человек разворачивается на 180 градусов: уже признавший себя, на стадии раскаяния «больным», встает, приходит к врачу и, открыв ему свою болезнь, просит об исцелении. В этот момент обращения кто-то падает на колени, кто-то заламывает руки, но, по сути, со всеми происходит одно и то же — человек вдруг с поразительной отчетливостью ощущает приближение Бога и обрушивает себя к Его ногам.
       Силой же, переводящей человека из раскаяния в покаяние, является чувство Вины. И чем оно сильнее, тем больше шансов, что человек не остановится на пол пути, не застрянет на ступени раскаяния, и в какой-то момент все же достигнет некой точки не возврата (С), после которой покаяние переходит в новую фазу — в действие непрерывное.
      И если подойти к заповеди о второй щеке с этой позиции, то думаю, позволительно будет предположить, что кроме иных смысловых аспектов, она содержит в себе и прямой призыв — предоставить виновному возможность ощутить себя виновным. Все же, что происходит сегодня, и по эту сторону забора, и по ту, мне кажется сводиться как раз к обратному — не позволить никому почувствовать себя хоть сколько-нибудь виновным: ни перед травиной, ни перед человеком, ни перед Вечностью. Но напротив — только обиженным и ущемленным. А значит, имеющим основания защищаться, давать сдачи, как отдельному обидчику, так и государству в целом, а при желании и возможностях переходить и к превентивным мерам — к априорному нападению.
      2)Отрезок (С — Д) — это второй этап покаяния. Показаться врачу, для того, чтобы из больного снова стать здоровым, тоже сало. За получением диагноза следует целый курс: режим, лекарства, процедуры. «Горит в ночи распятие лицом на вест, а исповедь — не снятие, а новый крест…» Переменить ум: мировоззрение, принципы — нужны и старание, и время. (И я, конечно, не о спасении делами.) Потому, в тот момент, когда человек становится на колени, а затем встает с них — покаяние не заканчивается. Если заканчивается, то человек снова скатывается лишь к раскаянию (саможалению) и никакого преображения в нем не происходит. В противном же случае, его покаянный акт перерастает в покаяние непрерывно длящееся, в постоянное состояние обратившегося, прекращающееся уже только вместе с земным его пребыванием.
      3) Есть еще отрезок (О — А). Что он существует — это очевидно. Это некие дни Предтечи, призывания к покаянию: «приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему (Лук. 3:4). Он предшествует раскаянию, здесь тоже происходит много важного, и иногда даже «не столь важно само действие, сколько то, что к нему подготовляет, делает его неизбежным». (Из писем А. Эфрон к Б. Пастернаку) Но это уже отдельная тема.
      Таким образом, проецируя всю эту схему покаяния лично на свой случай, я бы сказал, что все изложенное мною до этой строки, относилось только к стадии «Раскаяние» — из точки (А) в точку (Б) я добирался в течение четырех месяцев. И если в этом месте подвести промежуточный итог, то думаю, что состояние мое к тому моменту выглядело уже как-то так.
      Во-первых, к тому времени я окончательно признался в собственной несостоятельности: согласился, что и как юрист, и как семьянин, и как человек вообще, я оказался слабым и ничтожным.
      Во-вторых, я открыл для себя мир невидимый, признал трансцендентность реальностью. Признал, что Сокамерник, мыши, вещие сны, мое раздвоение есть факты вовсе не разрозненные, а все лишь звенья какой-то одной цепи, где последующее есть продолжение предыдущего. Что за всеми этими манипуляциями отчетливо прослеживается чье-то мягкое, но настойчивое стремление привлечь мое внимание, подвести меня к какому-то выводу и принятию решения.
      Человек, это действительно территория, на которую Бог входит исключительно лишь по призыву самого человека. Но в одержимого, в дочь Иаира, в слугу сотника, Он вошел Своим исцелением и воскрешением не имея на то, ни их личного согласия, ни их приглашения. Кто-то (мне всегда казалось, что это была моя умершая мать) молился и обо мне.
      Обстоятельство признания мною существования мира потустороннего, в свою очередь потребовало от меня пересмотра всего моего мировосприятия. Ревизии всех моих прежних убеждений и позиций, начиная от «теории большого взрыва» до вопросов сугубо прикладных — о преступлениях и наказаниях и т. д.
      С учетом «вновь открывшихся обстоятельств» все выглядело совершенно по-другому. Но главным результатом стала трансформация моей трусости, превращение ее в страх. В страх смертный, не имеющий ничего общего с иными страхами, высоты, темноты и прочими. Я вдруг начал понимать, что всю свою жизнь боялся вовсе не того, чего должен был бояться. Я, как и большинство живущих, боялся смерти. Смерти, как опасности, потери, неведомой боли, как конца всему. И уже находясь в камере смертника, я все еще продолжал бояться именно этого, и именно всего лишь боялся, а не ужасался, а где-то даже и желал его, и поторапливал приходом, потому что видел теперь в смерти еще и конец своему позору и всем остальным проблемам. Столкнувшийся же теперь со свидетельствами существования мира Невидимого, с реальностями и каких-то посмертных форм бытия, и осознающий себя нарушителем норм и правил, предусмотренных для всякого проходящего по земле (скорее всего именно той самой Невидимостью и установленных), я начал догадываться, что бояться нужно было вовсе не смерти, а жизни. Того, что ожидает меня после остановки моего сердца здесь.
      Неожиданность обнаружения этого посмертия, ощущение его как опасности, и все это на фоне неумолимо сокращающегося расстояния до линии перехода (число стоящих передо мной в ожидании расстрела смертников сократилось еще на одного человека), на мой взгляд, и стало причиной преобразования моего дрожания в страх.
      Допущение мной предположений о существовании посмертия, привело меня и к расширению зоны поиска причин моего краха за рамки дня, в котором я совершил преступление. Допустив, что Тот мир реальность, что мой Сокамерник, моя мать, кто-то еще и еще незримо наблюдают за мной, а значит, являются свидетелями всему, что я говорил «в темноте и на ухо внутри дома» (Лук. 12:3) от мгновения моего появления на земле, я решил сам проинвентаризировать свое прошлое — не сотворил ли я в своей жизни, кроме убийства, еще чего, чего не знают здешние, но знают тамошние. Я начал вспоминать.