Но, возвращаясь к моим первым молитвам, — их особенностью, возможно, как и у большинства, в первые дни после обращения, был преизбыток эмоциональности. Не экзальтации-аффектации, но все же чувственности. То же и относительно смыслового содержания. Вместо славословия, благодарения и даже прошения — бесконечные вопросы и выстраиваемые не в порядке какой-то сублимативной прогрессии, а вразброд — щи-солома-рубероид. Потому что до черты оставалось совсем чуть-чуть, а впереди была бездна неведомого и нового. Хотелось успеть понять и осмыслить как можно больше.
      Ничего такого, что было бы чем-то новым для большинства, Он мне, конечно же, не открывал. Только то, что было новым лишь персонально для меня. Мимо чего в свое время прорысил, но без чего не мог обойтись теперь.
      Так я спрашивал: — Почему Ты не остановил меня раньше? — и слышал: — Потому что ты должен был оставаться свободным.
      — А для чего мне нужно было оставаться свободным? — не понимал я.
      — Для того чтобы ты был способен любить.
      — А для чего мне нужна была способность любить?
      — Для того чтобы быть счастливым.
      — А разве нельзя любить и быть счастливым без свободы?
      — Нет. Счастье — это производное Любви. Любовь — производная Свободы. Нет Свободы — невозможны ни Любовь, ни Счастье.
      Или я просил Его:
      — Помоги мне прожить хотя бы эти оставшиеся дни, не творя зла. Ни словом, ни мыслью. И слышал:
      — Не творить зла — мало. Нетворение зла без творения добра — бессмысленно.
      — А как же я, лишенный возможности вообще что-либо творить? Для чего продолжаю дышать я?
      — Добро — не есть результат прямых усилий. Оно всего лишь попутный результат любви. У тебя есть возможность любить?
      — Да.
      …И я опять возвращался к Злу.
      — А Зло? Против стены стена?
      — Добро — стена. Зло — трещина. Не человек против человека. А человек против опухоли на собственном пальце. На зло добром — лечить. На зло злом — отсечь. Отсечь — проще. Но и имеешь обрубки и культи. Где уж резцы-кисти — ложку бы удержать.
      И о справедливости Его прощения я тоже спрашивал. «Соблюдение порядка вещей — гарантия бытия. Вода с горы, и никогда не должна в гору. И кровь смывается не раскаянием, не всхлипами, не посыпанием головы пеплом — но лишь кровью. Пролитая мною — моей. Как же тогда могут быть совмещены Твое прощение и Твоя справедливость?» И получил в ответ. «Все так: кровь — только кровью. И больше никак. Но если самого себя, свою жизнь, свою кровь ты приобщил к Моей — где твое, где Мое? И если кровь, тобою пролитая, смыта кровью Моей — ущемлена ли Справедливость? Поколеблен ли ход вещей?»
      Иной раз диалог с Ним перетекал в разговор с самим собой. Но спутать одно с другим невозможно. В чем здесь различие молящиеся знают: Его речи (в отличие от моей) были присущи простота и лаконизм, и даже не свойственные мне стилистика и лексика.
      Если снова оглянуться на приведенную мною выше схему, то я бы сказал, что это был момент, когда синусоида моего покаяния достигла той самой верхней точки невозврата (С), и, состоявшись как действие разовое, продлилось в день следующий, и не перестает длиться и до сих пор.
      А к официальному крещению я был допущен лишь в 95-ом году. В течение пяти лет я состоял в переписке с настоятелем Храма св. бесср. Космы и Дамиана, членом Комиссии по помилованию при Президенте РФ, рукою которого Господь подписал Свое решение о моем помиловании отцом Александром (Борисовым). Он посетил и накормил меня, оформил мое обращение и посадил на свои плечи. И несет до сих пор. (Луки 15:5).
      Корреспондент, обронивший: «Если есть Бог», думаю, и сам не мог тогда предположить (и все равно я безмерно благодарен ему), какую роль сыграет в моей судьбе его вскользь оброненная фраза. Когда в очереди ожидавших расстрела передо мной остался только один Ф., последний, в России произошли известные события (август 91). На смертную казнь был объявлен мораторий, и назначенная мне высшая мера была заменена на пожизненное лишение свободы.
      И в заключение. Иногда спрашивают: «Зачем живешь? Надеешься ли? Надеюсь. Но больше верю. Потому что надежда — это все же лишь то, что будет завтра. Вера же — то, что уже сейчас. А в вере — уверенность, что после каждой пятницы непременно следует воскресение. Что «вершин», которые «нельзя взять», действительно не существует — Владимир Семенович был абсолютно прав — если их брать вдвоем, с Ним.
      И по поводу «зачем»? Во время войны одна женщина, узнав, что ночью фашисты хотят расстрелять ее соседку — еврейку с детьми, спрятала их в своем доме, а сама, оставшись в их квартире, выдала себя за хозяйку и была расстреляна вместо нее. Утром спасенная мать сказала детям: «Теперь вы обязана прожить свою жизнь так, чтобы жертва этой женщины за вас не оказалась напрасной».
      За меня тоже была принесена Жертва.
      А еще тогда в камере смертника, до Света, отбиваясь от истязавшей меня ночами памяти, я обещал: