Потому первые мои молитвы долгое время были скорее просто разговариванием с Ним, в большинстве случаев заканчивающимся тем, что я снова и снова канючил, что если бы я знал о Его существовании, разве бы жил я, так как жил? Разве убил бы? «Почему — очень долго не понимал я — Ты открылся мне только теперь? Когда ни вернуть, ни исправить? Почему Ты ни разу за всю мою жизнь, ни единым намеком не дал мне знать, что Ты есть?» Кончилось тем, что в один из таких моментов распахнулся экран, и я увидел тот самый двадцатитрехлетний, пожар. Увидел полыхающий склад, суетящихся людей, а затем и самого себя — мечущегося на сугробах и вопящего в припавшее на землю небо: «Бог! …»
      Абсолютно уверенный в непогрешимости своей памяти я немедленно возмутился. «Пожар — был. Сугроб — был. Но чтобы я кричал? К Тебе? О котором знать не знал, слыхом ни слыхивал. Не было!…» В ответ словно распахнулась как бы боковая дверца, и на какой-то миг я как будто снова оказался там, на пожарище: ощутил жар пламени, в ноздри ударил запах мороза и гари, увидел, как полетели искры, метнулась и заголосила женщина, испугался, зашелся, и вдруг запрокинул голову и завопил во всю силу своего сердца…
      Я был изумлен — было! Но как я мог забыть такое? В дальнейшем Он объяснил мне и это. Тот крик мой, моим был лишь отчасти. Кричал не я, а лишь часть меня. Та, для которой Его существование никакой тайной никогда не было. Но ее решение было самовольным, не согласованным ни с моей волей, ни с моим рассудком, а значит, крик мой был не совсем моим. И хотя нет обращения к Нему оставляемого Им без ответа, оставить в моей памяти не совсем мое, означало бы ограничить мою свободу выбора направления в жизни, подменить веру знанием, повлиять на весь ход дальнейшей моей судьбы. Но невольник — не богомольник.
      Я сказал, что этот эпизод, Самим же Им и заблокированный — не считается. И тогда перед моими глазами поплыли картины.
      В соседнее село мы с братом, мне 10, ему 7, пошли к бабушке. Поднялся буран. Сбившись с дороги, мы забрались в скирду, и стремительно околевая, уснули. Очнулся я от толчка в плечо. Ни ног, ни рук уже не чувствовал. Какая-то сила заставила меня подняться, растормошить брата и идти. Пройдя немного, мы упали с обрыва, но снова не на лед, а в сугроб под берегом, выбрались и, сориентировавшись по речке, вышли к селу…
      Потом был май, мне было уже 12, я привел на поляну коня. Ошалевший от весны он заиграл, недоуздок, который я не успел сбросить с руки, захлестнул мне кисть — конь взбрыкнул, и я успел разглядеть на копыте каждую трещину…
      А потом нечаянно выстрелило ружье в руках брата, оторвав мне полу фуфайки; а в 14 я полез за кувшинками в плёса, и меня свело судорогой; а в 15 я упал с повети и в то же лето врезался на мотоцикле в шлагбаум.… И каждый стоит только оглянуться, без труда найдет в своем прошлом сотни примеров того, когда беда или смерть, незримо отведенные Его рукой, прошли, лишь обдав холодком, по касательной.
      Он присутствовал в моей жизни неотлучно, это было совершенно очевидно, и я не переставал лишь удивляться, почему же я не видел всего этого тогда? Почему, соприкасаясь с чудом едва ли не на каждом шагу, я ни единожды не попытался найти ему хотя бы какое-то объяснение, в то же время как, пусть смутно, но все же чувствовал во всех этих счастливых случайностях и избавлениях чье-то вмешательство?
      «Но почему же, — спросил я, -только дважды — на том пожаре и вот теперь, в камере смертника — я ощутил Тебя вот так вот отчетливо, когда и слышу и чувствую кожей, а во всех иных случаях, когда я буквально падал в Твою подставленную ладонь, все было настолько неуловимо и невнятно?» И услышал: «Потому что за всю свою жизнь ты и обратился ко Мне лишь дважды — тогда и теперь. Громкость Моего отклика равновелика громкости обращенного ко Мне крика».
      И еще: я, конечно же, постоянно говорил о них, мною убитых. Помимо прочего меня очень беспокоили мысли о предстоящей с ними встрече. «Ты простил, — говорил я Ему, — но я убил не Тебя, а их. Простят ли они?» И все время просил, чтобы Он дал мне поговорить с ними, объясниться, попросить прощения уже сейчас. И Он дал.
      Они возникали всегда сверху — слева. Всегда на значительном (25 — 30 метров) от меня расстоянии. И я начинал говорить к ним. Однако звук проходил только от меня к ним, от них ко мне — нет. Я видел, что они слышат меня и понимают. Иногда они обменивались меж собой взглядами, я замечал движение век, губ, но все это было слишком невнятно, и иногда мне казалось, что это знаки прощения, казалось, я ощущал исходящее от них тепло и мир, в другой же раз, напротив, эта мимика казалась мне знаками неприятия и непрощения.
      И потому я снова и снова продолжал выпрашивать, чтобы Он позволил мне поговорить с ними еще и еще раз, и так, чтобы и я мог услышать их уже сейчас.
      Тот сон был тоже сродни яви. Кто-то позвонил, я открыл: на пороге стояли они, я обомлел и попятился. Они вошли. Первая держала перед собой торт с горящими свечами. Протянув его мне, она сказала: «С днем рождения». Продолжая отступать и страшась посмотреть им в глаза, я забормотал, что они ведь прекрасно знают, что мой день рождения не сейчас, а осенью, и вдруг выкрикнув: «Я же убил вас!», заревел. Первая сказала: «Мы знаем», а вторая покачала головой, затем громко вздохнула, шагнула ко мне и дотронулась до меня рукой. Я все понял и от этого заревел еще сильнее и забормотал, что она ведь знает, что я не хотел этого, что я сам не понимаю, как это могло случиться, что готов на что угодно, лишь бы они простили. Меж тем первая прошла в комнату, я и другая прошли за ней, и все сели вокруг стола. На столе стояли цветы, полевые, самые разнообразные, большой букет, горели свечи, я ревел, а они молча смотрели и улыбались. Затем уже первая тоже протянула ко мне через стол руку и тоже коснулась меня, а вторая снова глубоко вздохнула, кивнула мне, сдвинула два стула вместе, легла на них, сложила руки на груди, закрыла глаза и мгновенно уснула.
      Когда я понял, что уже не сплю, что я не дома, а в камере, я услышал: «Ты видел?». Я сказал: «Да».
      Вскоре они приснились мне снова, с одним предостережением, но это уже совсем о другом.
      Выжигаемый тогда потребностью попросить прощения у тех, кого убил, я в тот момент совершенно не подозревал, насколько важным было для меня то, простят ли меня именно они. Ведь если говорить о прощении вообще, то, как я слышу теперь: «прощайте и прощены будете» — это не только о том, что если хочешь получить Его прощение сам, то прости всем все и ты.
      На мой взгляд, речь здесь, прежде всего, не столько о лично твоем, персональном спасении, сколько о судьбе других, тех, кто был неправ по отношению лично к тебе.
      Так, если кто-то взял у меня мое и не возвратил, обязанность взыскания с него возлагается на Судью. Хотя, безусловно — Ему никто не указ, ибо абсолютно властен во всем (Мф. 20:15). И, тем не менее, если прощу своему должнику именно я, от него пострадавший, то тем самым я практически аннулирую основания для привлечения этого человека к ответственности, я отзываю свой иск. И самое изумительное, тем самым я освобождаю самого Судью от неприятной Ему необходимости наказывать моего обидчика, того, кто такой же, как и я, Его же, не менее дорогое Ему, создание. Тем самым я уже не абстрактно, а на деле становлюсь соучастником в Его деле помилования конкретного человека. Мы нередко просимся быть Ему хотя бы в чем-то полезными. Говорим: «Сделай средством Твоего промысла хоть в самом ничтожном — морозным узором на стекле, которым восхитится ребенок, тенью, в которой укроется от зноя старик». Но когда Он отвечает: «Тенью, так тенью — пойди и прости», мы оказываемся невменяемыми (я лишь о себе).
      Потому, говоря о прощении вообще, мне кажется, что по сравнению с тем же смирением, аскезой, доброделанием, оно есть самый простой способ вернуть себе и перстень, и ботинки (Лук.15:22). При этом, наверное, не стоит пренебрегать тем, что если оружие Бога против нас — Его любовь, то мы против Него тоже не безоружны, у нас есть слезы.