Стихотворение Александра Блока «На железной дороге», по признанию поэта, есть «бессознательное подражание» эпизоду романа Льва Толстого «Воскресение»: «Катюша Маслова на маленькой станции видит в окне вагона Нехлюдова в бархатном кресле ярко освещенного купе первого класса». Но Блок не ограничился рамками толстовского образа:
Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели.
В синий цвет окрашивали вагоны первого класса, в желтый – второго, ну а в зеленый, как хорошо известно нам по живописи «передвижников», – вагоны третьего класса. В этих трех цветах перед нами, в сущности, срез тогдашнего русского общества. О чем молчали в желтых и синих? О чем плакали в зеленых? Вот она, мучительная загадка русской революции...
Частичный ответ на «проклятый вопрос» найдем в рассказе Бунина «Первый класс». В подмосковный дачный поезд, состоявший «весь из вагонов только первого и второго классов», кондуктор вталкивает «какого-то рваного, измазанного глиной мужичишку». Это железнодорожный рабочий, посланный в Быково на срочный ремонт путей – может быть, тех самых, по которым следует поезд. «Чистая публика» понимает, что, не будь крайней необходимости, кондуктор бы не посадил к ним «оборванца», тем не менее «все на мгновение даже теряются от такой нелепости, но быстро овладевают собой, сдерживаются». А могли бы, наверное, закатить кондуктору скандал, рабочего отправить на буфера... Господа сдержались, «однако всем неловко, всем не по себе – беседуют уже притворно, курят с преувеличенной беззаботностью...» Уютный, замкнутый в самом себе мир нарушен, в нем вместе с измазанным глиной мужичишкой поселилась тревога... Еще бы – их сто миллионов, таких мужичишек... Если пустить их всех в желтые и синие – что же будет? Рабочий же, со своей стороны, «не знает, куда глаза девать, рукавом вытирает потный лоб, держа в левой руке тяжело висящую до пола сумку с какими-то чугунными брусками, гайками, клещами...»
И мужичишка, и «чистая публика» молчат об одном и том же – о несправедливости, по которой одни нежатся в вагонах первого и второго классов, а другие вынуждены портить им настроение, не по своей воле едучи вместе с ними. Но «зеленых» – третьесортных! – вагонов в том поезде не было.
Вот что встает за известным четверостишием Блока – за «желтыми», «синими» и «зелеными»...
Поезда, шумящие и свистящие за ближним лесом, не просто проносятся мимо «привычной линией», они забирают с собой частицу души тех людей, для кого железная дорога стала олицетворением надежды, мечты, другой, лучшей жизни:
Быть может, кто из проезжающих
Посмотрит пристальней из окон...
Но –
Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною...
Скользнул – и поезд вдаль умчало.
Так мчалась юность бесполезная,
В пустых мечтах изнемогая...
Тоска дорожная, железная
Свистела, сердце разрывая...
А вот стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем...» было написано через четыре года после «Железной дороги», но воспринимается как прямое продолжение ее. Только теперь прошло уж время «пустых мечтаний»... Надвинулось новое, грозное, тревожное:
Петроградское небо мутилось дождем,
На войну уходил эшелон,
Без конца – взвод за взводом и штык за штыком
Наполнял за вагоном вагон.
Нет уже ни «желтых», ни «синих», ни «зеленых», только ряды одинаковых серых теплушек. В них поют, но уже о другом, чем некогда в «зеленых»:
И, садясь, запевали Варяга одни,
А другие – не в лад – Ермака,
И кричали ура, и шутили они,
И тихонько крестилась рука...
Эта жалость – ее заглушает пожар,
Гром орудий и топот коней.
Грусть – ее застилает отравленный пар
С галицийских кровавых полей...
Стихотворение «Петроградское небо мутилось дождем...» вообще сильно повлияло на произведения русских писателей о Первой мировой войне.
С «галицийских кровавых полей» не вернулись не только сотни тысяч русских солдат, оттуда не вернулась тысячелетняя, монархическая Россия... Обостренным поэтическим предвиденьем Блок почувствовал это еще в сентябре 1914 года:
А с дождливых полей все неслось к нам ура,
В грозном крике звучало: пора!
Да и сам Блок стал после войны и последовавшей за ней революции совершенно другим человеком. Он, хотя и считался долгое время «автором первой советской поэмы» «Двенадцать», быстро угасал – и как художник, и как человек. Его темы – о Прекрасной даме, Незнакомке, Кармен, о любви к недостижимому Идеалу – безвозвратно скрылись во мгле, как последние буфера поездов, увозящих солдат на войну. То, что осталось, он гениально выразил в «Двенадцати», в «Скифах»:
Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..
Андрей ВОРОНЦОВ.
