В ноябре исполнилось сто лет со дня ростовской стачки 1902 года. Будь на дворе иное время, юбилей праздновался бы с огромным размахом, сегодня же о нем мало кто вспомнит. Знаменитый монумент на въезде в Железнодорожный район в народе давно прозван «памятником голосующему», а названия улиц имени Собино, Ставского, Гусева и других участников событий 1902 года наверняка почти ничего не говорят их жителям. И все же стачка по-прежнему остается градообразующим мифом, в значительной степени определяющим современный облик Ростова.
В девяностых годах, когда стремление переписать историю было особенно агрессивным, миф о стачке пытались развенчать. Пять лет назад, к примеру, в местной газете «Экспресс-репортер» появилась большая статья известного ростовского журналиста Сергея Кисина, излагавшего общепринятую версию событий стачки с точностью до наоборот. По этой версии, стачка была рядовым событием, случившимся не в силу роста самосознания пролетариата, а, как говорится, по пьяному делу. Однако сегодня пафос развенчания советских догм не столь актуален, и в понимании истории нужно, кажется, искать золотую середину. Современные историки в событиях стачки видят скорее не политический смысл, а страницу в развитии местной экономики.
— Стачка 1902 года, бесспорно, была большим событием, особенно на фоне мирового экономического кризиса, — считает старший преподаватель исторического факультета РГУ Ольга Марышева. — В годы кризисов стачки вообще большая редкость, потому что рабочие дорожат своим местом, но у рабочих Владикавказских железнодорожных мастерских, которые начали бастовать, просто не было иного выхода. Это были квалифицированные рабочие, но оплата их труда была настолько низкой, что невозможно было прокормить собственные семьи. По сути дела, стачка была единственным способом борьбы, потому что законодательства об отношениях рабочих с предпринимателями не существовало. То есть на начальном этапе стачка носила чисто экономический характер: рабочие требовали увеличить зарплату и уволить неуважительно относившихся к ним мастеров, политические требования появились позднее. В результате экономические требования рабочих были выполнены, и это было большим достижением.
N: — Как же тогда возник миф о стачке?
О.М.: — В советской трактовке событий была преувеличена роль донкома социал-демократической партии. Донком не организовал стачку, а присоединился к ней с политическими требованиями, когда она уже началась. Благодаря донкому стачка превратилась во всеобщую, хотя предпосылок для этого не было. Неизвестно, например, был ли смысл бастовать табачникам, потому что это были рабочие низкой квалификации, их могли тут же выгнать, но они сразу присоединились к стачке, когда она вышла за пределы железной дороги.
N: — То есть фактически донком выгодно использовал ситуацию?
О.М.: — Да, здесь сработал принцип: не можешь организовать — постарайся возглавить, хотя многие забастовки социал-демократы организовывали сами. То же самое произошло во время Февральской революции 1917 года, когда массы выступили сами, а большевики присоединились к ним в разгар событий. Для любой власти это хороший урок: нельзя доводить людей до отчаяния, потому что всегда найдутся те, кто использует его по назначению.
N. В советской мифологии Ростова стачка выполняла роль мифа творения — от стачки отсчитывался новый этап классовой борьбы, когда, по словам Ленина, пролетариат стал из класса в себе классом для себя. В каком-то смысле стачка стала ответом еще более старому мифу о Ростове-папе. Неслучайно поэтому памятник стачке занимает самое высокое место в городе, героям же последующих ростовских мифов — Буденному, Ворошилову, Шолохову — на карте отведено более скромное место. Пространство — тексты, названия улиц, памятники — единственное, что задерживает бег времени. Время надолго оставляет свои следы в городском пространстве, и пока в последнем присутствует образ стачки, это событие столетней давности не потеряет своего значения.
Николай Проценко
|