Отец Александр Мень замечает, что, прежде чем заняться поиском истины, Бога, сначала нужно найти самого себя. Способов множество. Один из них: вернуться к своему началу. В этом деле камера смертника действительно подспорье, ее стены становятся зеркалами — отражают тебя в любом фрагменте твоего прошлого не таким, каким ты хочешь видеть себя сам или ином отрезке твоего прошлого, а таким, каков есть. У меня же, кроме зеркальных стен камеры, были еще жена и дети. Я снова сел за письмо, чтобы самостоятельно, уже с учетом вновь открывшихся обстоятельств, дать оценку всей своей жизни, пролистывая в обратном направлении — от камеры смертника до крыльца, с которого долго не мог спуститься, страшась его высоты. Но самое главное — теперь уже то и дело подергивая глазами вверх, уже не исключая того, что «нет ничего тайного» (Луки 8:17). И если говорят, что добро и зло в человеке присутствуют в смешанном состоянии, (чем видимо и объясняется то, что, сделав доброе, тут же творю злое, и снова доброе), то, наверное, это были уже именно те дни. Когда во мне начался некий процесс поляризации содержимого. Отделение, через самое мелкое сито, больного и здорового, живого от мертвого.
      Из зарифмованного в те дни осталось:


      И словно все это видел впервые, искренне удивлялся:


      Возвращался по собственному следу с уверенностью, что увижу сады и кущи, а глазам представали волчцы и тернии, руины и пепелища. Это было уже совсем близко к минуте, когда, наконец, и ко мне «тайно принеслось слово» (Иов 4:12).
      И последней каплей были тоже не громы и молнии.
      Чтобы кого-нибудь спасти — достаточно написать письмо. Просто послышались шаги. Кто-то подошел к двери, приоткрыл «кормушку» и подал конверт.
      Адрес был написан рукой тестя, но писем внутри было пять. От каждого на отдельном листке. Тесть, теща, жена. Сын и дочь — первые кривые и грубые, впившиеся в сердце крючьями, каракули. Тесть сообщал, что писать их научили пораньше специально, чтобы успели сказать все, что хотят, сами.
      Быть прощенным невыносимее, чем быть непрощенным. Прощение прощенного к чему-то обязывает, непрощение — нет. А меня именно прощали. Более того, они просили, чтобы остался живым. Настаивали так, словно быть мне расстрелянным или нет, всецело зависело лишь от меня самого. (Чего именно они от меня требовали, они, конечно же, не понимали, так же как не понимал этого вместе с ними, и от того еще сильнее выходил из себя, и я.) Жена, которую действительно получилось «при мне оставил Он, чтоб я Ему еще взмолиться смог», продолжала настаивать на том, что моя жизнь принадлежит не только мне, но и ей. А потому считала, что я не вправе, единолично, вопреки ее несогласию, решать, жить мне теперь или не жить, требовала. Чтобы выжил и вернулся.
      И еще были детские рисунки. Солнышки, цветки, дом. Не тот, в котором они оставались теперь, без меня, а тот, где еще с крыльцом и калиткой. А перед калиткой — четыре держащихся за руки человечка.
      Я счел, что их вера в меня и в мои силы чудовищна и непозволительна, и несправедлива. Не соглашаясь с женой, я стал усиленно оправдываться, говорить, что все, что было в моих силах, чтобы избежать расстрела, я сделал. «Неужели — вырвалось у меня в какой-то момент — она не понимает, что я больше ничего не решаю! Что меня расстреляют независимо от того, хочу я этого или нет!» В этот момент, видимо вызванная из памяти выкрикнутым словом «расстреляют», в голове снова прозвучала, периодически всплывавшая в течение последних недель, фраза корреспондента: «Не расстреляют… — если есть Бог…»
      В этом «если» мне вдруг послышалось столько и лицемерия, и притворства, что я уже не мог сдержать себя, да уже и не захотел. Сначала взбеленился на себя — за тупое и малодушное нежелание признать совершенно очевидное, но уже через мгновение — и на Него (никаких сомнений в Его существовании во мне больше не оказалось, их, словно смело яростью захлестнувшего меня возмущения) за то, что вопреки всем своим знаниям и убеждениям Он все-таки существует, и я совершенно бессилен что-либо с этим сделать.
      Помню в какой-то миг, я еще все же метнулся было в себя, туда, откуда происходило мое нехотение Его бытия. С судорожным желанием на что-то опереться, на какую-то, всю жизнь по крупицам собиравшуюся, систему доказательств, от чего-то оттолкнуться и еще раз не подчиниться и воспротивиться. И хорошо помню то ощущение секундного смятения, когда вместо ожидаемого, вместо опоры, обнаружил абсолютное ее отсутствие. Провал, но в следующий миг понял и молниеносно согласился, что все правильно. Что никакой опоры, основы, базы там никогда и не было, а была лишь зыбь, куча изображающего опору хлама, самим же мною туда и натасканного, и теперь, первым же шевелением очнувшегося от спячки сознания, напрочь сметенного.
      Познание человеком собственной греховности не есть плод лишь его персональных усилий. Митрополит Антоний (Сурожский) говорит, что когда мы смотрим на себя «без фона Божия присутствия», наши грехи всегда кажутся нам мелкими и несущественными. Во всей своей рельефности и трагичности они открываются нам только тогда, когда нас посещает Бог. Как будто все время бежишь. Все время в кромешной темноте. Через канавы, помойки. И не имея возможности видеть себя, считаешь, что продолжаешь оставаться чистым — каким вышел. И вдруг Свет.
      Но повторюсь, за мгновение до Света я еще успел вызвериться. Я был вне себя. В руках у меня были детские рисунки, которыми я при этом потрясал перед Ним, и потому, в следующее мгновение мои мысли перескочили на них и я закричал: «При чем здесь они, если виноват только я?!»
      Движение началось вне камеры. Отчетливо ощущаемая волна возникла где-то вверху, и плавно, и в то же время очень быстро устремилась вниз, проникла сквозь потолок и, заполняя собой все пространство, достигла моей головы. Но не стала обтекать меня, как я почему-то ожидал, а покатилась — водой сквозь песок, сквозь меня. Когда она опустилась ниже подбородка, я почувствовал незначительное пощипывание в области ключиц, затем довольно ощутимое жжение во всей грудной клетке — ее словно заполнило горячей и очень густой жидкостью, а еще через секунду все тело как бы слегка содрогнулось, и от плеч к ногам, следуя за движением волны, пробежали мелкие мышечные конвульсии. И еще мне казалось, что я все время слышу какое-то легкое потрескивание — подобное треску наэлектризованной ткани.
      Когда волна достигла стоп и как будто ушла в бетон, а я снова вернулся из себя в камеру, я обнаружил, что все ее пространство до сантиметра, заполнено Им.
      «Не может человек пересказать всего» (Еккл.1:8) Пережившие момент обращения, знают, что выразить словами и даже безмолвием, ощущение Его первоприсутствия — невозможно. Просто был я, весь до крупицы, со всем своим прошлым и настоящим, приобретениями и потерями, и был Он — и все.
      Потом было всякое. И дотрагивание сердцем Неба. И испытание «оставленностью». И стояние внутри сказанного. И вновь и вновь переживание ликования от того, что ничто не напрасно, что человек действительно «связь миров повсюду сущих» и бытие его исполнено конкретными и смыслом, и предназначением, правами и ответственностью. Что тот же призыв быть добрым и честным не есть всего лишь искусственный элемент искусных технологий удержания в подчинении всеимущим меньшинством малоимущего большинства, а есть естественная потребность всякого, без исключения, человеческого существа. Что зло, в какие бы балахоны оно ни рядилось — неизбежно и обличимо и наказуемо.
      Но, как оговорился, вся эта полифония молитвенных переживаний сотрясала меня чуть позже. А в тот момент, лишь угасла прокатившаяся сквозь меня, при этом что-то ощутимо оставляющая от себя во мне волна, и я вернулся взглядом из себя в камеру, я обнаружил Его, и оказавшийся внутри потока незримо изливающейся сверху Нежности — захлебнулся. И сразу узнал ее.