Мы сдавали сессию за второй курс, когда по институту пронеслась весть: летом все едем на целину – принимать первый урожай. В комитете комсомола каждому предложили написать заявление о добровольной поездке и предупредили о возможных трудностях. После этого от поголовного энтузиазма в нашей группе из 25 «первопроходцев» осталось пятеро.
Я пришел домой, рассказал матери все как есть и заявил, что тоже не поеду. Она всплеснула руками: «Как это можно не поехать туда, где строят коммунизм (мама абсолютно верила в светлое будущее). Это твой шанс, – продолжала она, – и вообще тетя Нюра (соседка) уже сшила телогрейку, и как я буду смотреть людям в глаза».
Провожали нас с оркестром. Дорога заняла неделю. Железнодорожные пути на станциях были забиты эшелонами с техникой и людьми. Все это двигалось на восток, как на войну. Привезли нас в совхоз «Володарский» (Кокчетавская область) с усадьбой на реке Ишим. Совхоз представлял собой несколько сборных деревянных домов, в которых размещались администрация, столовая и те, которые приехали жить постоянно. Семейных практически не было. Бани тоже. Как потом выяснилось, почти все новоселы, прожив год, уехали. Но люди продолжали прибывать.
Выдали подъемные по 200 рублей (это полстипендии, 70 коп. обед). Поселили в недостроенном (без крыши) доме. Спали на земле, подстелив сено. Хлеб еще не созрел, поэтому нас отправили на сенокос. Работали на совесть. Засыпали мгновенно под звездным небом, благо дождей не было. С непривычки и из-за отсутствия перчаток на руках возникли кровавые волдыри. Мне не повезло. Волдырь затянулся кожей, а под ней – грязь. Началось воспаление. Не зная, что с этим делать, бесполезно парил руку в горячей воде с марганцовкой – все, что было из лекарств. Думал, прорвет.
Когда пошел хлеб, поехали в бригаду. Три вагончика. Вышел бригадир, бледный, слегка заросший, в обнимку с девкой. Представился. Кивнув на свою подругу, сказал, что это учетчица, а три другие у него сейчас спят. Предупредил, что девки все заразные и чтобы мы ни-ни. В бригаде было шесть спарок (комбайн с трактором). Наша спарка постоянно ломалась, запчастей не было.
Тем временем рука продолжала пухнуть. Кисть напоминала гусиную лапу с перепонками между пальцев. Опухоль пошла вдоль по руке, под мышкой повисло что-то шарообразное. Начались галлюцинации. Надо было что-то срочно делать. Но машины в бригаду приходили раз в три дня, когда привозили воду. И вот утром, попрощавшись с ребятами и приспособив на перевязи больную руку, забыв взять воду, я пошел в совхоз (двадцать пять километров) под палящим солнцем. Ночью пришел на центральную усадьбу, попил из Ишима глинистой воды, стал искать кого-нибудь из медиков. Дверь открыла совсем юная фельдшерица. Сказала, что сейчас делать ничего не будет – у нее в комнате, служившей одновременно и амбулаторной, и жилой, спят двое почти грудных детей, примет утром. Ночь провел все в том же недостроенном доме, боясь уснуть. Увидев мою руку при свете дня, фельдшерица заплакала. «Нужно срочно вскрыть опухоль, я боюсь, а машины нет, чтобы отвезти в райцентр», – сказала она. Тогда я схватил лежавшие перед ней ножницы и вспорол ладонь. Последнее, что помнил, был красно-желтый фонтан перед глазами. Очнулся лежа на полу, рука плавала в детском корыте с марганцовкой. Кожа на ней висела лоскутами. Фельдшерица усиленно тыкала в мой нос нашатырем и тихо скулила. Семь последующих дней и ночей я провел в доме со звездной крышей.
Деньги кончились. На следующее утро после операции я отправился к администрации совхоза попросить аванс. Отказано было с порога, несмотря на забинтованную по плечо руку и вообще жалкий вид. Зашел в столовую. Обед закончился, девчонки мыли посуду. Но в отличие от администрации посудомойка поставила передо мной остатки макарон и села напротив. На носу у нее была страшная язва, по всем признакам явно сифилисного происхождения. «Девушка, мне кажется, что вы очень больны. Вам надо срочно показаться врачу», – сказал я ей. «Уже обращалась. Он сказал, что мне уже ничто не поможет», – отвечала она.
Однажды съездил на попутке в соседний совхоз, чтобы руку посмотрел врач. Вся больница была забита людьми. Лежали на голом полу, сидели, прижавшись к стене, стояли в долгой очереди. В основном это были студенты. Надо сказать, что в нашем совхозе за время нашей работы погибло два студента. Один спал под копной соломы, и его раздавил трактор. Другой заснул в приемном бункере комбайна. Комбайнер, не зная об этом, включил агрегат. Еще два солдата были намертво смяты в кабине грузовика плохо закрепленными бревнами при спуске к реке. Не дождавшись приема врача, вернулся в свой совхоз и на следующий день на водовозе уехал в бригаду.
Тем временем страда шла полным ходом. К нам на помощь приехала воинская часть. Бригадир не зря предупреждал, что его гарем болен. Через три-четыре дня первая партия солдат была отправлена на лечение. За ними последовали и другие. В бригаде обустроили ток. Зерна было много. На току размером с футбольное поле были бурты выше человеческого роста. Зерно не успевали вывозить. Когда пошли дожди, в буртах оно «загорелось». Никакого брезента не было и в помине. Работали круглосуточно. Как-то ночью на моем копнителе заклинило откидную заднюю решетку. Я встал на край мостика и ногой что есть сил ударил сверху по защелке. Решетка, подпираемая несколькими тоннами соломы, взметнулась вверх, и в первый момент показалось, что оторвало ногу. Тем временем моя спарка делает малый круг и выходит на меня. Забинтовали кое-как (потом бинт прирос), поехали дальше.
Кончились все припасы. Мы начали запаривать и есть зерно. Администрация в бригаду не заглядывала. По утрам к бочке с водой было лучше не подходить. Кружка и вода невозможно пахли тройным одеколоном. Между тем на целине действовал «сухой закон». Вдруг приезжают две черные «Волги». Из них выходят люди в черных костюмах, в белых рубашках и при галстуках. Оказывается, это из ЦК ВЛКСМ Казахстана. Вся обида и злость были нами выплеснуты на этих пижонов. А они в ответ сказали: «Вы приехали сюда преодолевать трудности, так и преодолевайте их». Выставили ящик копченой колбасы и уехали. Мы смотрели на этот ящик, друг на друга и нам почему-то было стыдно, как будто мы у них это выпросили. Но голод взял свое. Взяли по палке колбасы. Когда разломили, в них оказались черви. Некоторые ребята заплакали. Бригадир собрал разбросанные куски, сказал, что мы зажрались, а девки пережарят колбасу и съедят.
Уезжали в октябре. Вагоны прислали за нами купейные, но в расчете по шесть человек в купе. Спали по очереди. Выдали по 500 рублей. В Оренбурге продавали пуховые платки. Очень хотел купить матери в подарок, она давно мечтала о таком. Но заработанные таким трудом деньги тратить на платок казалось совершенно невозможным. Эти рубли были одновременно и кровавыми, и золотыми. Потом я, конечно, очень жалел, что не сделал матери такого подарка.
В Челябинске «сухой закон» был нарушен. Ребята притащили водки, свежего мягкого хлеба, колбасы. Выпил первый раз в жизни полстакана, и показалась водка необыкновенно сладкой. В Пензе ринулись все в универмаг. Люди шарахались от нас, думали, что это сбежавшие из мест заключения. Одежда в лохмотьях, обувь перевязана веревками. В Харькове должны были быть вечером. Но на подъезде к нему поезд остановили в Купянске и дали команду привести себя в порядок. Как можно было это сделать, если мы три месяца не были в бане, а переодеться было не во что?..
Утром вышли из вагонов. Нас построили и повели на площадь. Транспаранты, музыка. Приехали покорители целины. Но пока мы шли мимо людей, столпившихся на тротуарах, видели, как улыбки на их лицах сменяются удивлением и разочарованием. Наш вид совершенно не соответствовал праздничной атмосфере. Увидел своих родных. Шагнул к ним из колонны. Кто-то окликнул, приказал вернуться, но мы уже быстро уходили домой. А там был накрыт стол, ждали друзья. Я с порога выпил стакан и тут же заснул. Целина для меня закончилась. Хорошо, что навсегда.
Месяц спустя отец получил на городском элеваторе натуроплату за мои труды – мешок зерна.
Б.Скрипник