Продолжается конкурс «Мой папа». Нам очень приятно, что он получил живой отклик у наших читателей – не только детей, но и взрослых. Сегодня мы печатаем воспоминания Ю.Бойко.
О своем отце я очень мало знаю. Ведь мы с ним расстались 60 лет назад, когда мне было 5 лет. Ни мать, ни бабушка ничего об отце (как и о дедушке) не рассказывали. Дело в том, что на нашей семье лежали два «темных пятна».
Одно связано с судьбой моего дедушки Афанасия Макарова, которого во время коллективизации раскулачили. Тогда моя бабушка, Фекла Лаврентьевна Алексеенко, стараясь оградить детей от возможных репрессий, отреклась от него и уехала с двумя детьми в соседнюю казачью станицу Шкуринскую. С тех пор на любые вопросы о дедушке было наложено строжайшее табу.
Я никогда не верил и не верю, что мой дедушка был «тем самым кулаком», который с обрезом в руках рыскал под окнами активистов и первых колхозников. Ведь сколько людей тогда было репрессировано необоснованно. Возможно, он был зажиточным середняком и использовал наемный труд. Но ведь это сейчас не только не возбраняется, а даже наоборот, поощряется.
Что же касается отца – Ивана
Николаевича Бойко, 1906 г.р., то, согласно
справке 1944 года из
в/ч 28318: «...ранен 11 октября 1943 г. и
эвакуирован в медсанбат, полевая почта №
11911. О дальнейшей судьбе его ничего не
известно». Иными словами, отец пропал без
вести. Известно, как Советская власть
относилась к таким воинам и их семьям –
чуть ли не как к врагам народа, изменникам
Родины.
Зная, что из-за этих «темных пятен» могло сильно пострадать будущее ее детей, моя мать всю жизнь «всеми фибрами души» упорно вдалбливала нам с братом в головы: не высовываться и не возникать, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Что мы и делали, боясь потерять возможность получить приличное образование и хорошую работу. Мы многого достигли в жизни благодаря самоотверженному труду нашей матери – она осталась вдовой в 30 лет, посвятив свою жизнь сыновьям, как и отец, сложивший голову в битве с фашизмом.
У меня неоднократно возникало желание отыскать могилу отца и этим реабилитировать его, но чувство осторожности, заложенное матерью, неизменно брало верх, и я отступал.
И только сейчас я впервые официально признаюсь, что всю жизнь ловчил, пытаясь скрыть эти «темные пятна», и пытаюсь вновь начать поиск могилы отца.
Но, по-видимому, это уже безнадежное дело. Во-первых, много, слишком много утекло воды. Во-вторых, неважное физическое состояние, в котором я сейчас нахожусь, не позволяет мне лично заняться поисками могилы отца. Потому я, наверное, так и останусь в вечном долгу перед ним, с чувством вины, что не ударил палец о палец, чтобы защитить его честь, как он мою жизнь, и снять, наконец, с него это незаслуженное «темное пятно».
Мой отец – коммунист, из числа 25-тысячников, которых ВКП(б) направила на укрепление деревни. Работал агитатором, парторгом, механиком, а последние годы, перед мобилизацией на фронт, начальником механического цеха МТМ Штейнградского района в ст. Шкуринской. Я особо хочу отметить удивительную дальновидность отца, который, несмотря на нежелание моей матери, все-таки забрал ее с собой на курсы механиков. Закончили они их в марте 1941 г., буквально накануне Великой Отечественной войны.
Мать потом всегда с благодарностью вспоминала эту настойчивость отца: она смогла получить такую «хлебную» специальность, которая позволила ей не только прокормить себя, свою мать и нас, но и вывести детей в люди.
По словам бабушки, отец был спокойным, миролюбивым человеком, никогда не ругался, не пил, не курил. Единственное, что он мог себе позволить, выражая недовольство, сделать выговор: «Мама, ну так же нельзя!». Например, когда он, возвратясь домой в неурочное время, застал нас с братом во дворе... привязанными веревками за пояс к колу, как козлят – «чтобы не убежали». А бегали мы с братом, по словам бабушки, обязательно в разные стороны, и ей было сложно за нами уследить. Никогда нас не наказывал и иногда лишь заразительно смеялся, например, когда мы преподнесли бабушке полные подолы рубашек только что сорванных «огурчиков». Она чуть в обморок не упала: мы сорвали всю раннюю завязь дынь. Отец не любил ссор, всегда старался их избегать, быстро шел «на мировую», но иногда был не прочь и подтрунить над расходившейся матерью: брал в руки балалайку и, подтанцовывая, напевал:
Ах, вы, сени, мои сени,
На хозяйку черти сели,
На хозяина не успели.
Мать фыркала и убегала на целый день, а возвратившись к вечеру, как будто только за этим и ходила, подгоняла отца: «Пошли скорее, я кабанчика нашла и сторговалась. Скорее, пока покупку не перехватили!». И отец, не говоря ни слова о ссоре, отправлялся за кабанчиком.
Была у отца и скрипка, был и велосипед – вещь по тем временам довольно дорогая. Кстати, из-за этого велосипеда бабушку чуть не расстреляли румыны, которым она его не отдавала. Так и уехал велосипед в Румынию, а возможно и в Германию, потому что немцы часто такие трофеи у румын реквизировали.
Из отцовских реликвий, которые сейчас сохранились у меня, – несколько документов и фотографии. На одной отец в военной форме (1925-27 гг.), в которой он проходил действительную военную службу в РККА. Есть и групповой снимок, где мы с ним сфотографированы вместе.
Лица отца я не помню, но вот то, что на нем была кепка в черно-белую клетку, которую мы называем «аэродромами», помню четко. Помню, что на нем был светло-серый клетчатый костюм. Отец стоял со мной на руках под яблонями-раечками. У нас был большой «дореволюционный» сад, раньше принадлежавший зажиточному казаку. В его дом поселили моего отца как 25-тысячника. Кстати, хозяин дома и подворья Безверхий вместе с немцами возвращался в Шкуринскую, выгонял нас из дома, но не преследовал, хотя и знал, что мы семья активного коммуниста.
И, наконец, о последней встрече с отцом перед его уходом на фронт. Отец сел на стул перед большим напольным зеркалом, усадил нас с братом на колени, прижал к груди и сказал: «Не плачьте, мама, я ухожу защищать счастливое будущее моих сыновей!».
Сейчас не помню – из окна ли зала или с крыльца я наблюдал, как отец медленно отходил к полуторке, которая должна была отвезти его на сборный пункт... И он уехал... Навсегда!..