Шукшина нельзя представить себе старым. Он ушел от нас слишком рано. Сказать, что его смерть в 1974 году потрясла всех, – ничего не сказать. Вот когда стало ясно, как непросто давались Василию Макаровичу его конфликтные сюжеты, психологический надрыв его прозы!

Может быть, правда о смерти Шукшина – в последнем его рассказе «Кляуза». Он не выносил хамства в любых его проявлениях. Человек миролюбивый и доброжелательный, он, однако, сразу выходил из себя, если становился свидетелем низости человеческой натуры. Как большинство из нас отреагирует на выходки злобной вахтерши в больнице? По-разному, в том числе и так, как Шукшин: «Меня стало мелко всего трясти...» Но только немногие способны переносить незаслуженное унижение как нечто, от чего зависит вся дальнейшая жизнь: «Не знаю, что там со мной случилось, но я вдруг почувствовал, что – все, конец. Какой «конец», чему «конец» – не пойму, не знаю и теперь, но предчувствие какого-то очень простого, тупого конца было отчетливое». Никакое сердце не выдержит, если каждый конфликт переживать до конца, до самого донышка! Но Шукшин именно так и переживал, а потом еще и описывал, то есть заставлял себя переживать повторно.

Железная дорога дала Шукшину немало пищи для конфликтных сюжетов. Порой они носили чисто комический характер, как в незаконченной повести «А поутру они проснулись»: встретились два приятеля, загуляли и перепутали день, когда одному из них, сибиряку Коле, надо уезжать домой. Приехали поддатые на вокзал, вошли в вагон, отыскали нужное купе, а там все места заняты. Когда дошло дело до проверки билетов, выяснилось, что Коля «едет вчера». «Тут сибиряк Коля заволновался и стал показывать, что он в полном отчаянии и что необходимо срочно кого-то одного выкинуть из купе, ибо ему срочно надо ехать». Так в конце концов подгулявшие приятели и сделали: выкинули в окно сначала чемодан одного «дотошного гражданина», а потом и его самого, беднягу.

Юмор – неизбежный спутник железнодорожных сюжетов Шукшина, но вообще истории в духе Зощенко не типичны для него, куда больше его волновали социально-психологические коллизии, возникающие между людьми в замкнутом пространстве вагонного купе. Большая часть киноповести «Печки-лавочки» (1972 год), созданной по мотивам рассказов «Петька Краснов рассказывает», «Генерал Малафейкин», «Пост скриптум», происходит в поезде. Здесь что ни персонаж – яркий психологический тип. Вот «записной командировочный» Николай Николаевич – мстительный, трусоватый хам вроде вахтерши из «Кляузы» (характер, до конца дней не дававший покоя Шукшину). Подобные люди ищут себе жертв в людях простых, но стеснительных и непосредственных – таких, как Иван Расторгуев и его жена Нюра. Но в Иване живет то, что очень ценил Шукшин, – прямота и искренность.

Всем своим творчеством Шукшин доказывал, что прямота есть безусловное достоинство русского человека, что она не только лучше интеллигентской уклончивости или, как сейчас говорят, «политкорректности», но и единственно возможна по отношению к подловатым людям. Иван Расторгуев недолго терпел издевки «записного командировочного» и «срезал» его, да смешно.

Тот еще пытался хорохориться, но тут Иваном было произнесено «золотое слово», ставшее затем крылатым: «Профурсетка в штанах!»

Так Шукшин заклеймил мелких, склочных, лицемерных, завистливых людей, сыгравших впоследствии огромную роль в распаде Советского Союза со своей неуемной, постыдной жаждой «колбасы» и «общечеловеческих ценностей». В одном из рассказов Шукшина, по мотивам которых были созданы «Печки-лавочки», литературный собрат Николая Николаевича, побывавший в Литве, с лакейским подобострастием часто и без нужды говорит: «А вот в Вильнисе... А когда я был в Вильнисе...» Сколько мы потом, в конце 80-х годов, увидели подобных добровольных лакеев!

Лакейство – вот еще одно свойство, совершенно невыносимое для Шукшина и его любимых героев.

Вероятно, именно ненависть к лакейству всех сортов и породила у Шукшина черту, свойственную некогда и Горькому: если приходилось ему выбирать между «благонамеренным» лакеем и человеком, преступившим закон, но умеющим ценить человеческое достоинство – свое и чужое – выбирал он последнего. Вагонный вор Виктор в описании Шукшина выглядит куда симпатичнее, чем Николай Николаевич. Именно с Виктором затевает Иван Расторгуев «коренную беседу», именно ему говорит слова, не потерявшие своей остроты по сей день: «Вот нам говорят: давайте сравняем город с деревней. Давайте! Значит, для вас в городе главное что, деньги? Ну, значит, давайте и для деревни так же сделаем – деньги будут главными. А – хрен!.. Так нельзя... Что получается? Если я не поленюсь, я эти свои сто двадцать рублей завсегда вышибу. Так? Буду вкалывать с утра до ночи... а то и ночи прихвачу... Так?.. Правильно! Но один маленький вопрос: чем больше я получаю, тем меньше я беспокоюсь, что после меня вырастет. Вот».

В те годы, когда были созданы «Печки-лавочки», деньги еще не являлись мерилом всему, но проблема, что называется, уже назрела. А сегодня? Взять хотя бы замену социальных льгот денежными компенсациями. Ведь даже если отстраниться от того факта, что «размен» явно неравноценный, есть еще и нравственный аспект проблемы, не учитывать который, мягко говоря, неблагоразумно. Государственная льгота – это вовсе не разновидность социального пособия, это особый вид благодарности Правительства страны тем, кто отдал свои кровь, силы и здоровье за эту страну. Это что – измеряется в деньгах?

«Чем больше я получаю, тем меньше я беспокоюсь, что после меня вырастет», – говорит Иван Расторгуев. Это, конечно, не о том, что надо меньше платить крестьянам. Это о системе отношений в обществе. Другой герой Шукшина, доморощенный философ-государственник Николай Николаевич Князев («Штрихи к портрету»), с грустью пишет: «Я оглядывался вокруг себя и думал: «Сколько всего наворочено! А порядка нет». Так постепенно я весь проникся мыслями о государстве. Я с грустью и удивлением стал понимать, что мы живем каждый всяк по себе – никому нет дела до интересов государства, а если кто кричит об интересах, тот притворяется. Все равно ему свое дороже, но он хочет выглядеть передовым и тем самым побольше урвать. Я видел, как разбазаривается государство: каждый старается на своем месте». Словно о наших временах написано! В том и сила Шукшина: из «далека» семидесятых годов пророчески увидел он то, что подтачивало основы великой державы – Советского Союза.

Но сила большого художника не только в том, чтобы «назвать» какое-либо явление – это и публицисты могут. Художник создает волнующий, парадоксальный, порой непонятный образ, но именно такой зачастую дает толчок для глубоких философских рассуждений. Вот, к примеру, Князев: он ортодоксальный государственник, но в обществе, где у людей постепенно утрачивается державный инстинкт, он волей-неволей выглядит бунтарем. «Я позволил себе записать некоторые мысли, – говорит н-ским обывателям Князев, – и нечаянно уронил камень в ваше болото. Какое кваканье поднялось, Боже мой!»

Это невероятное совмещение в одном персонаже законопослушного гражданина и бунтаря (потому и бунтаря, что гражданина) невольно приводит к не менее неожиданной мысли: а может быть, революции и бунты возникали в России именно тогда, когда в государстве личное, эгоистическое начинало брать верх над общественным? Ведь в отличие от Нестора Махно другие великие бунтари из народа – Разин, Пугачев, а тем более Сталин – не были анархистами. Шукшинский Разин говорит: «Я пришел дать вам волю», но это подразумевает свободную волю созидателя, труженика, а не вседозволенность разрушителя.

Начальник отделения милиции, куда привели разбушевавшегося Князева-Пугачева, оказался единственным человеком в городе N, который решился открыть его тетради. «Начальник прочитал вступление и задумался. Потом отложил тетради в сторону – решил взять их домой и почитать».

Здесь прозвучала и надежда самого Шукшина: может быть, прочитают и власти предержащие, сделают выводы... Она не осуществилась при его жизни; не осуществилась, как известно, и после смерти... Но русские писатели, пришедшие вслед за Шукшиным, продолжают надеяться. На народ, на власть... Иначе в России нельзя. Иначе дело всей их жизни потеряло бы смысл. И тогда образовавшуюся пустоту духовной безысходности сразу бы все почувствовали самым болезненным образом – и народ, и власть.

Андрей ВОРОНЦОВ.