Думаю, большинство зрителей, заполнивших 17 октября театр Горького, — давали чеховскую «Чайку» в постановке театра «Школа современной пьесы»— шли на звездный состав: Ирина Алферова, Владимир Стеклов, Александр Гордон, Георгий Мартиросьян, Альберт Филозов, Михаил Глузский. Здоровое желание посмотреть вблизи на кумиров вполне оправданно и неудивительно, как неудивителен и мелодичный перезвон неотключенных сотовых телефонов и пейджеров, выглядевший как дополнительное, хотя и не предусмотренное режиссером звуковое сопровождение. Рядом со мной сидела девушка, которой звонили каждые десять минут. Она аккуратно отвечала на звонки одной и той же фразой: «Отстаньте, я сижу в театре». Я не скажу, что эти звонки сильно отвлекали от происходящего на сцене, — ведь там шел очень талантливо поставленный Чехов, в произведениях которого пошлость и высокое искусство часто оказываются по соседству.
Так и в оформлении спектакля соседствуют два пространства — театральное, трагически-иллюзорное, и бытовое. Маленький заброшенный театрик, больше похожий на храм, где прихожане поклоняются своим мечтам, прекраснодушным идеям, иллюзиям, где Нина Заречная читает свой знаменитый монолог, соседствует с комнатой матери Треплева, где все обычно — трюмо, стол, стул и прочие детали интерьера — где участники действия будут спокойно играть в лото, когда застрелится Треплев. Между этими двумя пространствами — классический русский пейзаж, от которого наглухо отгорожена комната матери Треплева и который просвечивает сквозь стены театра-храма причудливыми фиолетовыми силуэтами.
Главное режиссерское решение спектакля — это создание эффекта современности чеховского действия и героев. Нет, на героях не современные костюмы, и интерьер старинный, и речи не окрашены современным слогом. В чем же дело? Почему влюбленная в Тригорина Маша так похожа на какую-нибудь современную девушку-неформалку, истерично и с надрывом калечащую собственную жизнь сначала несчастной любовью, а потом — бессмысленным браком? Почему Треплев так похож на какого-нибудь провинциального, безумно талантливого, но не нашедшего в себе сил пробить свой талант режиссера? Почему Тригорин так напоминает современный типаж средней руки писателя, любящего только себя? Герои спектакля легко и логично нарушают границу сцены, все время проходя мимо зрителей, теряясь среди них, создавая легкий хаос, запутанность: где они, а где мы, и может, это нам сейчас нужно подняться на сцену? Очень современна и при этом органична действию пластика персонажей. И когда мать Треплева, любуясь собственным телом, начинает выполнять движения из аэробики или шейпинга, это выглядит совершенно оправданно.
Чеховское ощущение абсурдности бытия подтверждено тонкими режиссерскими находками. В момент гибели Треплева (Гордону удалась сложнейшая роль уставшего, разочаровавшегося во всем совсем еще молодого человека) с постели поднимается проснувшийся старик, находящийся, как все думали, при смерти. Ждали смерти логичной, само собой разумеющейся — и пропустили, не спасли того, кто только начал жить, не потрудились увидеть смерть внутреннюю, глубоко спрятанную, после которой самоубийство — чистая формальность. Треплев погибает там, на сцене театрика, в котором разбиваются мечты и сердца. Мать было кидается к нему в искреннем, возможно, порыве (Алферова искусно подчеркивает продуманность, наигранность, артистичность любого жеста своей героини), и тут артистическая натура берет верх — она поворачивается и кланяется публике. Таков финал.
В чеховских пьесах пошлость и быт обычно оказываются сильней прекраснодушных мечтаний. В зале театра Горького в вечер, когда шел спектакль, победило искусство. Публика аплодировала стоя, и аплодировала не просто кумирам-артистам, а замечательному спектаклю, в котором чеховские герои жили среди нас.
Надежда Волкова
|