Нейрохирург не имеет права ошибаться. Цена такой ошибки — человеческая жизнь. Известный в Карелии и за ее пределами Борис Колмовский, заведующий нейрохирургическим отделением Республиканской больницы, об этом знает лучше всех. Он отдал медицине около 40 лет жизни. Все эти годы — у операционного стола. Он Врач-практик с большой буквы.

Брать интервью у него, даже накануне юбилея, не так-то просто: в кабинете без конца звонит телефон, в дверь стучат, а в операционной ждет новый больной. Нервная обстановочка.

Большие трагедии

— Каждый день такой сумасшедший?

— Через раз. Я знаю, когда мой рабочий день начнется — встаю в 6.00 и прихожу в больницу в 7.30, но понятия не имею, когда он закончится.

— И ни разу не хотелось уйти туда, где поспокойнее?

— Однажды. У меня умер пациент. Прямой своей вины в этом не вижу, но, видимо, все-таки что-то не додумал. Тогда я был молодым врачом, и это была одна из первых смертей в моей жизни. Хотелось все бросить. Удержали от опрометчивого шага друзья, сказав, что спустя какое-то время я это переживу. Время действительно лечит. Но каждый раз, когда кто-то из пациентов умирает — это не маленькая, а огромная трагедия для врача.

— И часто в Вашей жизни случаются большие трагедии?

— Нейрохирургия — это крутая специальность. Наше отделение очень сложное. Мы теряем 30-35 человек в год. Чаще всего из-за тяжелых травм, при которых мы просто не в силах помочь.

— Нейрохирурги планово проводят два операционных дня в неделю. За один такой день делают по 10-11 операций. Максимально сложная из них длится от четырех до восьми часов. Столько времени проводить в жутком напряжении! Руки не дрожат?

— Руки-то не дрожат, но запасной комплект исподнего всегда наготове. Потому что выходишь из операционной порой мокрый как мышь. Психическое напряжение нас выматывает.

— Когда готовите пациента к операции, Вы уже знаете, с чем Вам придется столкнуться? Насколько часты импровизации у хирурга?

— Иногда приходится по ходу импровизировать. Но это плохо. Я считаю, что неожиданностей во время операции у хирурга быть не должно. Поэтому мы обследуем пациента всеми доступными нам методами, составляем четкий план операции. Но как бы ты ни пыжился, а редкие ситуации случаются. Тогда опыт вступает в силу. Именно в это время и потеешь.

— Пальцы у хирурга должны быть, как у музыканта?

— За 30 лет хирургической деятельности пальцы натренировал. Но в нашем деле главное не пальцы, а инструменты, которыми мы работаем. К сожалению, хорошего современного инструмента у нас мало. Мы сегодня могли бы делать гораздо больше и лучше, имей нейрохирургическое отделение то, о чем я прошу начальство больницы и специалистов Минздрава. Нейрохирургия, как и кардиология, очень дорогая услуга во всем мире. Но она того стоит. К сожалению, это не всем ясно. А, может, действительно в республике на нас денег нет?!

— Но сейчас многие медики относятся к своим коллегам из Республиканской больницы, как к белой кости. Сравнить хотя бы нейрохирургическое отделение БСМП и Ваше — небо и земля. Вы чувствуете, что Вы обласканы местной властью?

— Смотря в каком плане. Что касается диагностической службы, то мы действительно находимся в нормальных условиях. Не в шикарных, конечно, но в очень неплохих, даже по сравнению со всем Северо-Западом России. Многие нам завидуют. Но что касается обеспечения отделения новейшими инструментами, то здесь хвастаться нечем. Например, при аневризме головного мозга сегодня можно не вскрывать череп, а пройти через сосуд, запустить в аневризму спиральку и замкнуть ее, чтобы никогда не кровоточила. Для такой операции питерский институт закупает инструменты во Франции. Одноразовый набор их стоит около двух с половиной тысяч долларов.

Между молотом и наковальней

— Карельские пациенты страдают от отсутствия современных инструментов?

— У меня сейчас на заметке четыре человека, которых нужно отправить в Питер. Я не могу этим людям сделать операции обычными методами, а Питер их не берет. Поэтому я нахожусь, как между молотом и наковальней — больные смотрят с надеждой мне в глаза, а я ничего не могу для них сделать. Не знаю, кто должен финансировать эти затраты: больные, наш Минздрав, федералы? Знаю только, что если бы нам было чем работать, мы бы оперировали неплохо. По последним данным, наше отделение находится на четвертом месте среди всех регионов РФ, исключая, конечно, Москву и Санкт-Петербург. Это неплохой показатель.

Питер и Москва специализируются на определенных патологиях, с которыми нам трудно справиться. И я бы отправлял 10-15 человек в год в эти центры. Я не самоуверенный человек: уже достаточно намахался ножом, чтобы не глядя ввязываться в скандальные, с медицинской точки зрения, ситуации. Я отдаю отчет своим возможностям: знаю, чего не могу сделать без риска для жизни пациента.

— Ну а в молодости ввязывались в "хирургические" авантюры?

— Конечно. В молодости очень сильно хочется все прооперировать. А сейчас, если можно избежать операции, я непременно воспользуюсь этой возможностью.

— А конфликты у молодого радикального нейрохирурга были с начальством?

— Без них не обошлось. Но я считаю, если врач уверен в своей правоте на 100 процентов, то можно и повоевать.

20 лет в одних "операционных" ботинках

— Больные и их родственники смотрят на хирурга как на Бога. А Вы ощущаете себя Всевышним, входя в операционную?

— Нет, никогда и ни при каких условиях. Например, недавно я оперировал женщину с очень необычной опухолью головного мозга. До самого конца не мог понять, что это за опухоль. Честно говоря, пока не начал работать, дрожь в коленях не унималась.

— Вы видите то, что большинству из нас неведомо: мельчайшие частицы человеческого организма. А верите ли Вы в то, что человек продолжает жить после своей смерти?

— Я крещен в пятилетнем возрасте. И в моем генеалогическом древе не один священник. Но я скорее реалист.

— Значит, в Бога нейрохирург не верит?

— Есть какая-то сила. Но как она называется (Бог, космос), я не знаю. Например, существует закон парности случаев. Если у нас происходит уникальный случай, то точно такой же случай непременно встретится нам через неделю или месяц. Так что бывают ситуации, которые трудно объяснить.

— А с Вами лично что-то необычное происходило?

— Однажды я побывал между двумя мирами: пошел на рыбалку 9 мая и провалился под лед. Еле-еле из-под льда на выемке вылез. Потерял все, кроме шеста, с помощью которого и спасся. С тех пор я стал страховаться.

— Суеверны ли хирурги? Например, когда идете на операцию и видите черную кошку, через плечо плюете?

— Черных кошек обхожу стороной. Но, кроме этого, я никогда не стригу ногти в операционной. Делаю это дома, чтобы никто не видел. Мою руки всегда под одним из трех кранов. И в операционную вхожу в одних и тех же ботинках на протяжении 20 лет. Если только забываю переобуться, что-нибудь случается. Над моим суеверием смеются, но мне очень комфортно в стареньких ботиночках. Хотя все это, конечно, мелочи.

Мечта: помочь петрозаводчанам

— Опыта у Вас кладезь. Не хочется поделиться своими знаниями с молодежью?

— Я не преподаватель, а практик. Мне проще показать, как делается то или иное, чем рассказать об этом перед аудиторией. В вузе во время лекции кто в шашки играет, кто в морской бой. Мне это противно. Но когда приходит ко мне аспирант, которому действительно интересна нейрохирургия, я таскаю его на все операции.

— И в чем Вы сегодня непревзойденный ас в карельской нейрохирургии?

— Когда работал травматологом, познакомился с известным профессором Юмашевым из московского мединститута и начал писать диссертацию по позвоночнику. С той поры позвоночник — это мое.

— А на специальные семинары Вы ездите, чтобы поделиться с коллегами "своим"?

— Приглашают. Хоть в Калифорнию отправляйся, да не за что. За свой счет я не могу себе позволить по миру с докладами ездить.

— Что еще не сделал нейрохирург Колмовский, но очень хочется?

— Моя мечта, боюсь, не осуществится при моей жизни. Я считаю, что петрозаводчане сегодня обижены. Им практически недоступно наше оборудование. Если бы по примеру других регионов нам удалось создать единый нейрохирургический центр для республики и ее столицы (одно отделение плановой хирургии, другое — экстренной, третье — детской), было бы здорово.

Нейрохирургическому отделению БСМП сегодня трудно приходится. Контингент, который к ним поступает, в основном асоциален. Но благодаря коллегам городской больницы мы сегодня занимаемся настоящей нейрохирургией.

Влиятельный пациент благодарен по-особому

— Вы сами создали команду специалистов Вашего отделения?

— Да. Пригласил очень толковых, современно мыслящих врачей. Мне с ними очень комфортно. Не знаю только, как им со мной.

— Вы строгий начальник?

— Увы, нет. Могу вызвать человека, указать ему на то, где он напортачил. Но вообще я стараюсь предупредить такие случаи.

— Люди Вашей профессии не имеют права на ошибку. А если все-таки случается такое с Вами или Вашими коллегами?..

— Случается. Сначала порычишь, а потом начинаешь разбираться, почему и как это произошло.

— Родственники всегда обвиняют врача, если чуда не произошло. Как Вы справляетесь с такими ситуациями?

— Я придерживаюсь стиля западной медицины: никогда ничего не скрываю ни от пациента, ни от его родственников. Предупреждаю обо всех возможных осложнениях. Операции на мозге, как правило, оставляют след. Но человек предпочитает плохо жить, чем хорошо умереть. Когда все объяснишь пациенту, конфликтов обычно не бывает.

— Вашими пациентами наверняка бывали и известные, влиятельные люди республики. Они требуют для себя особых условий?

— Нет. Отличие этих больных от других состоит, как правило, в особом проявлении благодарности. Например, компьютер, стоящий в моем кабинете, набор инструментов были подарены влиятельными, обеспеченными людьми.

— Ну и простые больные, которых Вы поставили на ноги, на подарки не скупятся...

— Цветы, конфеты, коньяк... Я не знаю, сколько стоит коньяк в магазине.

— А стрессы коньячком снимаете? Или есть какой-то другой способ?

— Мой любимый писатель Рекс Стаут. Его герой, детектив Ниро Вульф — большой обжора и умница. Я обожаю перечитывать книги о нем и думаю: надо же, как человек устроился — сидит дома, ест вкусные блюда, пьет пиво и разгадывает невероятные истории, не выходя из квартиры. Я наслаждаюсь стилем его мышления, изложением кулинарных рецептов. Вот так: приходишь домой, заваливаешься на диван и читаешь — стресса как не бывало.

— Рецепты кулинарные читаете с удовольствием, а сами готовите?

— Редко. Но когда я хочу вкусно поесть, готовлю все сам.

— И какое Ваше коронное блюдо?

— Я в основном специалист по мясу.

— Жена, значит, специалист в другой области...

— Она всю жизнь проработала экономистом. В медицине ничего не понимает и понимать не хочет. Увлекается всякими травками-муравками.

— А Вы к нетрадиционной медицине негативно относитесь?

— Ни к травам, ни к тибетской медицине и ни какой другой я плохо не отношусь. Если они существуют долго, то в них что-то есть.

— А Ваш сын не перенял страсти к хирургии?

— Когда он пришел из армии, заявил, что хочет стать врачом. Отучился на медфаке полгода и бросил его. Я с самого начала знал, что медицина — это не его специальность. Он излишне категоричен. Настоящий доктор таким быть не должен.

— Каким же должен быть настоящий врач?

— Толковым, знающим, умеющим общаться с людьми, в том числе с людьми с плохим характером, и всегда выдержанным.