Ну, с околокометным вещанием еще куда ни шло. Дыма без огня не бывает, а мы не вольны приказывать своим ассоциациям. Достоверно известно, что появление кометы Галлея предшествовало и знаменитой битве на Каталунских полях римлян с гуннами, которыми предводительствовал Аттила - «бич Божий», и Куликовской. Но два и три солнца да столпы огненные на тверди...

Я усердно и тщетно глотал пыль архивов и библиотек, пока случай не свел меня с ныне известным прозаиком, назовем его Владом Марининым, солидная часть творческого времяпрепровождения которого тогда была посвящена поискам библиотеки Иоанна Грозного и всего, что связано с пребыванием в нашем городе ссыльных людей-знаменитостей. Так вот, однажды Влад привез меня на развалины то ли Воскресенской, то ли Введенской церкви, где, по его утверждению, не только когда-то находилась одна из конспиративных явок экс-семинариста из Грузии, но и до сих пор может таиться нечто немыслимое.

«В здешних катакомбах, - уверял он меня, - пару лет назад некий иеромонах нашел архив Ракульской волости, между прочим, с могущими тебя интересовать документами из бытности нашего печально известного по 1608 году воеводы Никиты Пушкина». Честно говоря, я отнесся к услышанному скептически. Но когда после удара оземь лом из рук товарища вдруг ушел в пустоту, а образовавшаяся там дыра долго-долго со свистом втягивала воздух, мои убеждения дрогнули...

Той ночью сон почти мгновенно укутал меня сладкой пеленой забвения, перед которой бессилен, наверное, даже страх за свою жизнь. С устатку я спал, как говорят, беспробудно, но вдруг ощутил странное беспокойство и внезапно проснулся. Ну да - в моей холостяцкой квартире явно кто-то был.

Стараясь не выдать себя, я накинул халат и неслышно подкрался к плохо зашторенной занавеске у двери, ведущей на кухню. За стеклом на стуле сидел незнакомый мне человек лет сорока. Хоть это могло и присниться, однако и в качестве яви, в общем-то, не пугало: человек сидел по-домашнему мирно и пил чай.

«Прошу прощения, ты кто?» - спросил я столь ненормально, нелепо, пожалуй. - «Отец Афанасий, - незваный гость, поднявшись, подал руку. - В миру Григорий». - «Это тот, - почему-то решил я, - про которого мне Маринин рассказывал?» - «Правильно, - согласился Григорий, улыбнулся и встал. - Дверь входная незапертая была, в замке ключ торчал. А у тебя душа добрая, знаю, вот и зашел и будить не стал. Ко всему, знакомцев-то у меня в этом городе раз-два и обчелся - куда еще в поздний час? Да и по делу ведь я, не из-за праздного чаепития... На вот, читай про комету Галлея в канун Русской смуты: тут - на карельском оригинал из Ракульской летописи, а это - подстрочный мой перевод».

Люди верующие, как известно, не обременяют себя доказательствами своей правоты. Да и то сказать: верить, значит, безоговорочно принимать за истину, ни на йоту не сомневаться - на том стоят... Но что я увидел? «Было небо средь белого дня будто треснутое яйцо, крашеное на Пасху: голое солнце с постным лицом круто сваренного желтка, а извне - искрасна-рыжая скорлупа, испещренная ломаной линией молний.

С закатом очистилась высь; зато не заря начерталась, а зарево дальних дымящих пожаров дрожа развевалось громадным багровым хоругвем с иссиня-черным чуть видимым ликом мохнатого чужака. И казалось пытливому взору, что там, в небесах, алым током струясь, проливается кровь самозваного Машиаха, за ересь распятого на кресте его родовыми собратьями.

Впотьмах и гнилушка светит. Но никли ли силы и воля, слабела ли власть у создателя лика, коли мгла не могла снести магию красного цвета: легко одолела ее, едва кругозор успел еле сомкнуться. Тотчас сонмом проклюнулись светлые звезды и завзывали привычно о вечном - чисто и сочно, хотя и беззвучно. Им вслед седым лунем, однако, неладно бледнела луна на ущербе и, словно деяниям Денницы поддавшись, враз раздвоилась зеркально в разных частях небосвода.

Неисповедимы пути светил! Только за четверть часа до начала рассвета несчастные месяцы тленно стемнели: хвостатой метлой заметалась меж ними власата-космата комета - знамение мести, измены и смуты; затем закатилась рассеянным мигом в летах у Вселенной, елико возможно, совсем мимолетно - как все, что ниспослано свыше бывает...»

Я спросонок захлопал глазами и стал объяснять, мол, кометой как таковой, в общем-то, и не занят - совсем другое меня увлекло, но нужно ли ему, Григорию, это? Не берусь утверждать, а, по-моему, тексты - этот и тот, что у Карамзина - построены по одной модели: скажем, два и три солнца идентичны двум месяцам-лунам. Божиться не буду (я всего-то историк - не физик, не астроном!) - однако здесь, на мой взгляд, чисто оптическое явление: отражение и преломление лучей света, видимо, от пожаров или той же кометы. Да и, в конце концов, не все ли равно: вон ведь написано, что впотьмах и гнилушка светит. У летописцев, может, души и яркие, но люди они темные - начало XVII века, что вы хотите, нет у них научного понимания, хоть и богатое воображение... А вообще-то, намекнул я, не гоже и не по-христиански, наверное, хранить у себя подобные документы - им место в музее или, наконец, в нашем епаршем ведомстве.

Григорий слушал меня с завидным вниманием и вдруг вскинул густые брови с таким глубоким удивлением, что я на миг застыдился своих слов. «Что-то не так?» - спросил я. Он пытливо глянул на меня: «Что высоко у людей, - ответил вроде из Евангелия от Луки, - то мерзость пред Богом». Мне сначала подумалось, что это чисто поповское, что это отвлекающий маневр, что ему нечего возразить. Однако не хотелось занимать чужой мудрости, хотелось самому разобраться, что к чему, и я промолчал.

Минуту-другую Григорий тоже не проронил ни слова, собирался, видимо, с мыслями и неторопливо укладывал свои бумаги в портфель. Наконец произнес, тихонечко улыбаясь: «А у меня доля другая, - лицо его было столь безмятежным, хоть взаймы бери, и улыбка такая же, только в уголках глаз пряталась грусть. - Вот на днях собираюсь в Киев, в Печерскую лавру пойду». - «Ну-ну, - отозвался я не без иронии, - ясное дело, в нашем городе нет достойных хранилищ. Что ж, Господь навстречу». Однако его это ничуть не смутило - и ухом он не повел, а допил оставшийся в чашке чай, благосклонно отметил мое терпе-приимство и сказал, похлопывая по портфелю:

«Все тексты я еще не успел на русский перевести. А про комету Галлея тут дальше сказано, что ее по счету 13-е («чертова дюжина») появление после предшествовавшего крещению Руси тяжко и лихо ознаменует 1000-летие заклятия Перуна на нас за измену своим истокам и родной вере. «В чреве колыбели земли славян прозмеится коряво незримая бездна (пропасть), в мир ворвется инобытие, порча людская (человека) зайдет далеко, но победу ни хаос, ни космос не обретут...» А ведь она, комета-то, вот-вот снова пройдет вблизи от Земли».

Мне стало вдруг неуютно, стало как-то не по себе. «Да это ж чистейшей воды язычество!» - подумал я, хоть так толком и не уяснил, что тут к чему. Пытался не подать виду, но собрался с духом и зачем-то опять съязвил: «Так тебе в Киеве, батюшка, не в Лавру надо, а на склоны днепровских утесов - на Чертов скачок, где, по преданию, низвергнут был идол Перуна». - «Не юродствуй, тебе не к лицу, - он вновь участливо пристыдил меня. - Прежде во что-то сам уверуй, ибо сказано: «По вере вашей да будет вам». Осенил себя крестным знамением, встал и ушел, тихо и плотно закрыв за собой дверь.

В тишине прошумела кабина лифта. И тут до меня дошло, что не сплю. Я подбежал к окну: на уровне моего этажа висело черное небо, глубоко проколотое мерцающим светом звезд, а внизу от подъезда дома в тусклом свете уличных фонарей удалялся человек, знакомая фигура которого не оставляла и тени сомнения в реальном визите ко мне ночного гостя. И пусть потом Влад Маринин и еще какие-то люди долго допытывались у меня об о. Афанасии, но я всякий раз пожимал плечами, старался уйти от разговора или перевести его на более земную тему. А когда сам твердо уверовал, что сознание человека далеко не точно и не зеркально отражает действительность, то успешно защитил свою кандидатскую диссертацию, разумеется, целиком основываясь на материалистическом миропонимании.

Григорий же вновь - правда, спустя много лет - нежданно-негаданно заявил о себе. Сначала в каком-то научном журнале на фотографии рядом с академиками Велиховым и Александровым я увидел удивительно знакомого человека с двумя орденами Мужества. «Бывают же так схожи двойники!» - изумился я. А вскоре пришло письмо из Славутича. Григорий писал, что он давно уже человек светский, пенсионер, но хорошо помнит, как в апреле 86-го уезжал в Киев и угодил в Чернобыль. Стать ликвидатором аварии на АЭС ему, дескать, сам Господь велел. Во-первых, до монашества пять лет служил прапорщиком в химвойсках. Во-вторых, убежден, что материя духа и материя атома нераздельны: ведь и мир Богом создан из мельчайших атомных частиц.

«Ты знаешь, - еще сообщил он мне, - а здесь неплохо жить. Цыбуля, сало, немного горилки. Народ очень добропорядочный. Приезжай-ка ты погостить у меня, заодно увезешь и ракульские документы, перевод которых я завершил»...

Увы, встретиться во второй раз нам не было суждено. Через месяц я получил известие, что Григорий N, в прошлом служитель культа о. Афанасий, был обнаружен повешенным на чердаке девятиэтажки, в которой жил. Резюме судмедэксперта: «Без признаков насильственной смерти. Суицид».

«Позвольте, - возмутился я, - но это уж ни в какие ворота не лезет! Православный иеромонах, пусть и бывший, да чтобы сам в петлю?! Не верю!»

Есть вещи, в невозможности которых я изначально убежден...

P. S. Вы вправе спросить: а что с архивом Ракульской волости? Его местонахождения мне неизвестны. Утаено, скрыто за семью печатями, незнаемо где.