Когда вижу Зюганова, выключаю телевизор, вижу Макашова - матерюсь. Я всегда чувствовал себя в России комфортно, и никто меня не переубедит, что это не моя страна.

Особенно любил выступать в лесных поселках. И когда на лекции - одни женщины. Им лапши не навешаешь, они в случае какого-нибудь политического лукавства могли и острое словцо вставить.

Карелия пережила на своем веку два нашествия немцев. Первое - во время Великой Отечественной. Второе - в эпоху Цыпкина. Преподаватель факультета иностранных языков педуниверситета Эрнест Цыпкин, которому студенты в анонимной анкете поставили высший балл, считает, что языки надо знать всегда. Углубленная германистика - не роскошь во время кризиса, а поддержание планки достижений в этой науке, когда-то поднятой советскими лингвистами на высоту. Но наш разговор с герром профессором получился не наукообразным, а скорее - научно-просветительским:

- Эрнест Иосифович, о вас среди студентов и выпускников всех времен ходит много историй. Насколько вас волнует мнение учеников и студентов и в курсе ли вы, какими прозвищами вас окрестили?

- За годы учительства дети мне присвоили две клички, по крайней мере, я знаю только эти. За невысокий рост и коренастое сложение они называли меня "Броневик". А однажды я - заядлый курильщик - вышел покурить. У меня отличный слух, видимо, данный мне в компенсацию за плохое зрение. И я услышал: "Колобок пошел курить".

Меня очень интересует отношение студентов. Хотя я не уверен, что всеми любим и уважаем. Я не из добрых преподавателей. Есть, наверное, и такие, которые не питают любви из-за тройки в будущем красном дипломе. Я очень честолюбив. И как не могу прочесть плохую лекцию, так не могу "натянуть" оценку за плохие знания. Особенно, когда речь идет о страноведении, моем любимом предмете.

- Когда вы учились в Ленинградском университете, могли предположить, что учительство вас настолько увлечет?

- Я помню, что уже тогда, единственный со всего курса, говорил, что не боюсь школы. Учительствовать начал с седьмого класса. В послевоенные годы процветала безотцовщина - многие мальчишки хватали "двойки", некому было следить за их успеваемостью. И учителя меня просили позаниматься то с одним, то с другим.

- Одним словом, вы были блестящим молодым человеком?

- В небольшом горняцком городке Пласт, где прошла часть детства, нетрудно было стать героем-любовником. Ведь я хорошо учился и хорошо играл в футбол. К тому же был сыном большого начальника. Я из семьи горного инженера. Родители родились еще в прошлом веке. Мама окончила приличную гимназию, где преподавала фрейлина русской императрицы баронесса фон Вонлялярская. Гимназию довольно часто посещал Распутин, так что моя мама видела его живьем.

Отец же рано связался с социал-демократами, четыре года воевал за советскую власть. Но успел закончить Ленинградский горный институт.

- Как вы думаете, помнят ли вас ваши ученики?

- Да, и это самое приятное. Иногда доходит до курьезов. Однажды иду по проспекту Ленина с очень высокой немецкой делегацией. Вдруг сильно подвыпивший молодой человек бросается ко мне: "Эрнест Иосифович, дорогой! Ты мне больше "тройки" никогда не ставил, но ты у меня самый любимый преподаватель". Перед немцами, конечно, было неудобно, но ведь и бывший ученик - это святое. Поэтому я тоже помню практически всех, кого учил.

- Будущее ваших выпускников вас волнует?

- Очень. Я обо всех справляюсь, все про всех знаю. И если кто-то не смог найти своим знаниям применение, всегда стараюсь помочь. Я могу нахально позвонить незнакомому человеку и попросить за кого-то. Для себя я никогда не стал бы этого делать. Правда, у меня есть, одно качество, которое всегда критикует жена. Я иногда возмущаюсь: "А! Он неблагодарный, я столько для него сделал!" Моя мудрая жена тут же одергивает: "Сделал - и молчи".

- Говорить добрые слова о своей жене вы можете бесконечно...

- Может быть, ученики ее и назвали бы классически вредной училкой - она прабабушка Соломенской школы, отдала ей долгие годы. Но на каждый День учителя поздравляют именно ее, а не меня, хотя я тоже там немало проработал. Звонят, приходят. Тамара Петровна всегда старается противостоять моим дурным качествам. Я могу вспылить, нагрубить, но она всегда сдерживает мой колючий характер. На ней и хозяйство: она заколачивает гвозди в квартире, она разводит цветы, даже в подъезде.

Перед тещей своей тоже снимаю шляпу. Мы прожили с ней в одной квартире 17 лет. Она всегда принимала мою сторону. Несмотря на то, что все ее образование - два класса, это была женщина удивительной внутренней культуры. Муж погиб на войне, а она всем троим детям дала прекрасное образование.

- А вы своим детям дали хорошее образование?

- Наша единственная дочь Маша закончила три курса у нас на английском отделении, затем училась и сейчас работает в Институте Современных Проблем Германистики в Вашингтоне.

- Вы сами никогда не хотели уехать из России? Вас коснулся каким-либо образом национальный раздор?

- Я еврей по происхождению, но русский по культуре и языку. Я подлинный патриот России, не квасной. Ни в Израиль, ни в Германию я никогда не уеду. От национализма особенно не страдал, видимо, потому что в Карелии всегда было много евреев. Разве что вспомнить тот факт, что меня в ГДР не выпускали из страны до 1983 года. Я вырос в Сибири, где антисемитизма вообще нет. По этой причине я, когда вижу Зюганова, выключаю телевизор, вижу Макашова - матерюсь. Я всегда чувствовал себя в России комфортно, и никто меня не переубедит, что это не моя страна.

- К этой вашей стране у вас, несмотря на любовь, есть претензии?

- У нас до перестройки на сберкнижке лежало достаточно много денег. Поскольку я урбанист - мне не нужна дача, мне не нужна машина - вот и насобирали. И вдруг все это пропало. Многие до сих пор не могут простить этого Гайдару. А у меня как отрезало. Никаких злобных мыслей.

- Вы в те годы неплохо получали?

- Больше, чем на основном месте работы, я зарабатывал переводом и читая лекции по линии общества "Знание". Объездил всю Карелию с лекциями страноведческого характера. Они проходили на ура в любой аудитории. Особенно любил выступать в лесных поселках, зверосовхозах. И когда на лекции - одни женщины. Им лапши не навешаешь, они в случае какого-нибудь политического лукавства могли и острое словцо вставить.

- Значит, вы не боялись и другой работы?

- Мало того, я однажды подрабатывал в счет коммунальной задолженности института на очистных сооружениях. Причем умудрялся в перерыв еще и на лекции ездить. Удивляюсь, как это студенты смолчали, не унюхали ничего, что ли? Мне даже сам директор "Водоканала" посоветовал всю одежду поменять. А вот мои тактичные студенты ничего не сказали.

- Ввиду вашей такой разносторонности никогда не приходилось задумываться: если не учителем, то кем еще?

- В юности был у меня порыв изучать юриспруденцию. Как потом оказалось - не напрасный. Я часто защищал учеников, выпускников нашего университета и даже вел курс государства и права. И по своей доброй воле читал ежегодно две-три лекции о правах и обязанностях советского учителя - что-то вроде путевки в жизнь.

- Вы никогда не жалели, что выбрали это педагогическое безумие?

- По крайней мере, я не испытывал комплекса неполноценности, что я не инженер, не врач...

- Не актер...

- Как не актер? Я перед учениками каждый день выступаю как актер. Каждый год в институте на последнем звонке своим появлением на сцене вызываю овации. Значит, им есть, что вспомнить из моих лекций. Наверное, их подкупает то, что я с ними очень откровенен. Мне однажды сказали, будто одна мама моего школьного ученика говорила: "Люблю ходить к Цыпкину на родительские собрания. У него - как в театре".

- И актерам, и педагогам дают звания. У вас они, несомненно, в наличии...

- Есть весь педагогический набор. Но, вы знаете, я даже расстроился, когда получил звание заслуженного работника образования Карелии. Я не работник образования - я учитель. Я жизнь положил ради школы, а получился работником. Вот "Отличник народного просвещения" - это уже звучит лучше. Хотя даже если бы у меня не было всех этих регалий, я бы не чувствовал себя ущербным. У меня в жизни все получилось.

- И какая самая большая награда в жизни учителя?

- Выпустил я несколько лет назад учебник по немецкому языку. Он очень большой по объему, нестандартный. А кроме него, есть еще полтора десятка маленьких. Большим очень многие пользуются в городе и республике. И однажды в Державинском лицее я подслушал, как ученики говорили между собой: "Подай-ка мне большого Цыпкина". Большой Цыпкин - это хорошо звучит.