Писать о Николае Александровиче Морозове легко. Достаточно в должном порядке расставить слова «поэт», «мемуарист», «ученый», «почетный академик», «деятель революционного движения», «шлиссельбуржец». Потом добавить к ним некоторое количество глаголов и прилагательных, посыпать пригоршней дат, и уже явится портрет фигуры яркой, исторической, но несколько прямолинейной и однозначной. Разумеется, следует учитывать и политическую конъюнктуру. Если еще не так давно о народовольцах было принято говорить, как о «пламенных революционерах» и «беззаветных борцах за народное счастье», то теперь только ленивый не обзовет их «террористами», «политическими экстремистами» и чуть ли не «участниками незаконных вооруженных формирований».
В сущности, интереснее всего о Морозове написал сам Морозов в «Повестях моей жизни». Однако книга эта имеет объем устрашающий для современного читателя, да и вряд ли переиздавалась последнее время. Как-то она не вписывается в общую тенденцию, наблюдаемую на книжных лотках. Я в своем опусе постараюсь следовать именно Морозовским мемуарам и, надеюсь, читателю будет не скучно, ибо скучной жизнь Николая Александровича никак не назовешь.
Поскольку без дат в историческом очерке не обойтись, сразу сообщу, что Н.А.Морозов родился 7 июля (по новому стилю) 1854 года в имении Борок, Мологского уезда Ярославской губернии. Умер 30 июля 1956 года там же. Отец его – молодой и богатый помещик П.А.Щепочкин влюбился в совсем юную дочь деревенского кузнеца А.В.Морозову, выписал ее из крепостного состояния и приписал к мещанам города Мологи. Правда, прижив с ней в браке семерых детей, Петр Алексеевич так и не удосужился узаконить этот брак церковным обрядом, поэтому дети его носили отчества крестных отцов, а фамилию матери. Но настоящей отцовской заботой отнюдь не были оставлены.
Получив приличное домашнее образование, старший сын Петра Щепочкина – Николай Морозов поступил во второй класс московской классической гимназии и сразу же страстно увлекся естественными науками: биологией, геологией, астрономией, химией и пр. Меж тем занятия естественными науками в классических гимназиях совсем не поощрялись. посему наш герой, накупив на толкучке множество научных книг, основал «Тайное общество гимназистов-естествоиспытателей». Тайного в этом обществе было только то, что члены его тайком от начальства ходили заниматься в геологический и зоологический музеи, переодевшись студентами, проникали на лекции в университет и издавали рукописный журнал, наполненный естественнонаучными статьями с некоторой примесью стихов. Однако именно слово «тайное» стало, возможно, поворотным в судьбе Морозова. Один из номеров журнала случайно попал к участникам радикального политического кружка «чайковцев» и гимназисты-естествоиспытатели были приглашены на заседания, действительно, тайного общества.
Тут надо сделать отступление и сказать пару слов о том, откуда, собственно, пошло тогдашнее революционное движение в России. Я этого не знаю и могу высказать лишь некоторые предположения. С одной стороны освобождение крестьян и другие реформы Александра II были направлены на улучшение состояния общества. Но с другой стороны, согласно серьезным научным исследованиям, структура питания народа в эти годы изменилась в худшую сторону. То есть свободный крестьянин стал есть хуже, чем крестьянин крепостной и, вероятно, другие показатели уровня жизни тоже упали. Это могло бы послужить причиной народных волнений. Но именно среди крестьян никаких заметных волнений не наблюдалось. Волнения шли наверху, в слоях нарождающейся интеллигенции, то есть класса довольно обеспеченного.
Попробую провести аналогию. Когда М.С.Горбачев начал свои реформы, лозунгами им были «перестройка», «ускорение», «гласность». Лозунги охотно подхватила советская интеллигенция и стала требовать всего этого в удвоенном, утроенном, удесятеренном количестве. – Свободы много не бывает, тормоза у реформ (в виде КПСС), были демонтированы, и государственная машина пошла вразнос вплоть до почти полного (или полного) краха.
Точно так же реформы Александра II дали положительный толчок русскому обществу. Оно двинулось вперед, но скорость этого движения не удовлетворила радикалов, как не удовлетворяла никогда. К чести царского правительства, оно пыталось крепко удерживать вожжи, однако, как сказал тот же Михаил Сергеевич: «Процесс пошел», – и инерция этого процесса несла Россию именно в сторону революции.
Главной силой будущей революции молодые заговорщики считали крестьянство, хотя о жизни крестьян имели весьма смутное представление. И тем не менее они были убеждены, что «волна народного гнева» сметет царизм через два, ну в худшем случае, через три года. Именно так: через два-три года. Надо только идти в народ и правильно поставить пропаганду. Под пропагандой они имели ввиду собственные брошюры и листовки, писанные нарочито народным слогом: со всякими там «тады», «намедни», «робята», «авось» и прочей разлюли-малиной. Сии печатные издания раскидывались на перекрестках больших дорог, подбрасывались в избы, просто раздавались встречным крестьянам. Однако мужики, по большей части не умея читать и старинным захребетным страхом побаиваясь подметных писем, в лучшем случае пускали «пропаганду» на самокрутки, в худшем, относили становому, которому потом охотно помогали вязать «пропагаторов». История хождения в народ имеет в себе множество трагических эпизодов, ибо кара арестованным выпадала нешуточная, но много в ней и комичного, нет, пожалуй, трагикомичного. Этот комизм, кстати, отлично чувствовал и сам Морозов и с достойной самоиронией передал в воспоминаниях. Дословно привожу отрывок, где он описывает свой дебют:
«– Если хочешь познакомиться с бытом простого народа, пойдем со мной в харчевню обедать! – сказал мне Кравчинский.
– Очень хочу, – ответил я, - но у меня нет рабочего костюма!
– У меня есть, я тебе дам.
Я переоделся в его запасной костюм, и мы отправились в одну из самых бедных харчевен на окраине Москвы. Несколько извозчиков сидели там за грязными столами. Мы скромно разместились между ними.
– Вам чего? – спросила нас дюжая хозяйка, очевидно, бой-баба, которая без труда сумела бы вышвырнуть за дверь неисправного посетителя.
– А что у вас есть? – осторожно задал вопрос Кравчинский, не зная как ответить.
– Шти есть!
– Ну, дайте щец!
– С солониной или щековиной?
Я взглянул с любопытством на своего спутника. Что он скажет? Слово «щековина» мне еще совсем не было известно.
– Со щековинкой! – ответил к моему облегчению Кравчинский таким убежденным тоном, как если бы всю жизнь ничего не ел, кроме этого блюда.
Нам подали пылающие щи в общей деревянной миске и две большие деревянные ложки. В ней плавали накрошенные кусочки соленых бычачьих щек, и только тут мы оба узнали, что значит щековина».
Итак, раз уж я вернулся к конкретным воспоминаниям нашего героя, то должен сказать, что в 1874 году Морозов бросил гимназию и покинул отцовский дом, чтобы заняться вплотную революционной деятельностью. Решение это было для него совсем не простым. Более всего его влекли естественные науки, но он был честным человеком, а быть честным человеком в то время значило быть революционером или, по крайней мере, сочувствовать революции. Сам для себя юный Коля Морозов оправдывал это решение так: ведь это не надолго, через два-три года наступит всеобщее равенство, надобность в идейных борцах отпадет, и тогда уже можно будет заниматься науками, не отвлекаясь. Кстати, немного позднее он положил себе зарок: никогда не втягивать в подпольную деятельность людей, преданных знаниям, ибо ученые люди более всего будут нужны грядущей России.
Стоит заметить, что паспортное дело было неплохо поставлено на Руси уже в 70-е годы XIX века. «Беспашпортных» праздношатающихся отлавливали и отправляли по этапу. Всего же свободнее бродили от деревни к деревне, не привязанные к определенному месту мастеровые: сапожники, портные, печники, наемные рабочие и др. Кружок, куда входил Морозов, решил начать с сапожного мастерства. С целью обучения выписали в Москву из Петербурга (конспирация!) сочувствующего сапожника-финна, закупили инструменты, колодки, кожи и принялись за дело. Однако сапожное искусство оказалось потруднее революционной деятельности, во всяком случае, оно требовало прилежания, терпения и времени, а времени было особенно жалко, ведь революция не за горами. Однако слово Морозову: «Успехи большинства в работе оказались совсем не блестящими… Многие при первом предлоге к разговору оставляли свои колодки и предавались вместо работы спорам о грядущем общественном строе, основанном на равенстве, братстве, свободе, или обсуждению собственной будущей деятельности. Заметив через некоторое время, что они ровно ничему не научились, многие начали разочаровываться в самом предмете и говорили:
– К чему нам учиться шить сапоги и башмаки, когда весь народ ходит босой или в лаптях? Не лучше ли идти туда в виде странников или простых чернорабочих?
– Совершенно верно, – отвечали другие. – Что общего имеет шитье сапог с революцией?
– Своим ремеслом, – прибавляли третьи, – мы только отобьем хлеб у настоящих мастеров.
…Мои полубашмачки оказались единственным произведением, попавшим из нашей мастерской на человеческую ногу».
«Нетерпение» назвал свой роман о народовольцах Юрий Трифонов. Предшествовавшие им народники отличались нетерпением еще большим. Идея «хождения в народ» возникла зимой 1874 года, а уже с первым весенним теплом сотни юных неумех разбрелись по Руси, не вооруженные ничем, кроме горячей любви к народу. Народ, однако, не спешил ответить взаимностью. Он легко разоблачал ряженых пильщиков, натиравших мозоли при первом соприкосновении с пилой, сукновалов, не знавших из чего сукно делается, печников, бледневших, как только им предлагали сложить печь. Многие были арестованы, а Морозов, переживший несколько романтических приключений в различных губерниях России, был отправлен товарищами в Женеву, чтобы редактировать там нелегальный журнал «Работник». В Швейцарии Николай Александрович вел образ жизни такой же неприхотливый, как в Москве, когда ушел из семьи: спал в типографии на грудах бумаги, бумагой же укрываясь. Все его имущество умещалось в заплечной сумке. Но зато здесь он смог, наконец, возобновить свои научные занятия. А вот с редактированием журнала дело шло совсем не гладко. Предполагалось, что как только в России узнают о появлении нового издания, в него бурным потоком хлынут корреспонденции с мест, однако… Впрочем, приведу здесь еще одну цитату из Морозова: «Благодаря полному недостатку корреспонденций из России меня заставили на этот раз описать Шиповский винокуренный завод в Костромской губернии. Я на нем никогда не работал, а только жил рядом с ним недели две… Я знал только внешность завода, а меня заставляли описать и внутренность, говоря, что она везде одна и та же…Затем мне пришлось описать и самих рабочих на основании образов, нарисованных Некрасовым в его народнических стихотворениях:
Руки иссохшие, веки опавшие,
Язвы на тощих ногах,
Вечно в воде по колено стоявшие,
Ноги опухшие, колтун в волосах…
Товарищи мои по редакции так пристали ко мне, говоря, будто иначе не выйдет нового номера, что я согласился. Впрочем я и сам был настолько проникнут некрасовскими образами, что уж не отличал воображаемого от действительного. Конечно, у меня и тогда были свои собственные глаза. Раз, чтобы проверить описания наших журналов, я нарочно отправился смотреть на выход рабочих с фабрики в Москве, а потом и самого Шиповского завода. Я видел толпу веселых или серьезных людей, нередко очень симпатичного и здорового вида, а никак не собрание калек, ползущих, словно из больницы… Я находил, что общие описания рабочих, как вечно голодных и подавленных нуждою людей, не соответствуют действительности,.. но что главная их бедность есть нищета умственная, обусловленная недостатком образования.»
Разумеется, такого рода журнальная деятельность не могла удовлетворить нашего героя, и он решил вернуться в Россию, где его товарищи вели какую-никакую, но реальную борьбу. Из Женевы он вынес стойкое убеждение, что весь комплекс народнических идей проистекает не из настоящей российской действительности, а из поэзии Некрасова, изобразительная сила которой превосходит силу фактов, а потому и более действует на умы молодежи. Отсюда, однако, вовсе не следовал вывод, что можно бросить друзей, отойти от революционной деятельности и заняться тем, к чему больше лежит душа. – Не такова была Морозовская натура.
На российской границе Н.А.Морозова арестовали, потому что, экономя партийные деньги, он не воспользовался услугами профессионалов – евреев-контрабандистов, а нанял местного немца – контрабандиста-дилетанта. После полугодовых скитаний по разным московским узилищам, где главной пыткой для Морозова было отсутствие чтения, (следователи лишали его книг, требуя показаний на друзей), он оказался в петербургском доме предварительного заключения, где уже находились многие его товарищи в количестве 192-х человек. Предварительное заключение продлилось еще два с половиной года – российская Фемида уже тогда отличалась неторопливостью. Многое можно рассказать об этом периоде. Например, о дамах-благотворительницах, которые заваливали борцов за народное дело конфетами и апельсинами – времена стояли еще относительно либеральные. Или о том, как Петр Щепочкин взял сына на поруки, и тот на две недели из камеры-одиночки попал в роскошный особняк на Васильевском острове, увешанный пейзажами Айвазовского и Шишкина, и уставленный скульптурами Антокольского. Был еще забавный эпизод, когда в день столетия САСШ (Северо-Американских Соединенных Штатов), считавшихся тогда оплотом свободы, в окнах всех камер появились звездно-полосатые бумажные флажки. А сколько интересного можно поведать о системе тюремной связи! Сперва это было просто перестукивание по определенной системе. Потом узники обнаружили, что канализационные трубы являются общими для нескольких камер. И вот в определенные часы они стали руками вычерпывать содержимое канализации и совершенно свободно общаться через воронкообразные чугунные унитазы: читать стихи, делиться новостями и т.д. Начальство этому воспрепятствовать не могло, да не особенно и хотело. (Тут шаловливое воображение рисует мне следующую картину: нынешние узники Матросской тишины сидят перед унитазами и дружно декламируют что-нибудь в таком роде:
…Оковы тяжкие падут, темницы рухнут,
и свобода нас встретит радостно у входа,
и лохи бабки отдадут…)
А еще в доме предварительного заключения имелась прекрасная библиотека. Разумеется, Морозов воспользовался ею, чтобы восполнить недостатки своего образования, а также выучить английский, итальянский и испанский языки (французский, немецкий и латинский он уже знал хорошо). Однако, наконец, состоялся и суд. Повторю: времена стояли относительно либеральные, и почти все участники процесса 193-х отделались малыми сроками. Николай Александрович, например, получил 16 месяцев, а поскольку уже отсидел 3 года, то тотчас был освобожден. Естественно и непредосудительно было бы после тюрьмы отдохнуть в роскошном отцовском доме, но Морозов немедленно ушел в подполье.
Дальнейшая история революционного движения вкратце такова: хождения в народ были оставлены, появилось несколько хорошо законспирированных организаций разной направленности. Николай Александрович вошел в исполнительный комитет партии «Народная воля», взявшей курс на индивидуальный террор против влиятельных государственных деятелей и, главным образом, царя. Осуждать ли их за такой выбор, я не знаю. Может быть, лучше им было податься в брокеры и менеджеры, чтобы на старости лет стать директорами банков? Однако две вещи для меня очевидны: 1) Никакой личной выгоды молодые идеалисты не преследовали и, действительно, были готовы пожертвовать собой ради блага народа; 2) Власть в России, как тогда, так и теперь, никогда не обращала внимания на чаяния масс, если дело не касалось благополучия самой власти.
Группа, в которую входил Н.А.Морозов, организовала три покушения на жизнь царя, в том числе и взрыв царского поезда. Правда, сам наш герой занимался в основном литературно-издательской деятельностью. Однако к осени 1879 года была арестована типография «Народной воли», Николай Александрович оказался не у дел, впал в состояние, которое ныне именуется депрессией, и снова был отправлен товарищами за границу. Там он писал брошюры, общался с видными деятелями Интернационала и даже с самим Марксом. Последнее событие считалось в советские времена чуть ли не вершиной революционной деятельности Морозова, но, на самом деле, марксизм на него впечатления не произвел и на формировании взглядов никак не отразился. В январе 1881 года Николай Александрович вернулся на родину и вновь был арестован прямо на границе – фатально не везло ему с пограничниками. Весть об убийстве Александра II (1 марта 1881 г.) он получил уже в тюрьме. Состоялся скорый суд особого присутствия правительственного сената. Перовская и ее товарищи были казнены, а Морозов и еще несколько человек получили пожизненное заключение. Сначала они были заключены в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Условия существования там были таковы, что за первые два с половиной года из 15 народовольцев шестеро умерли и четверо сошли с ума. Сам Николай Александрович так страдал цингой и туберкулезом, что врачи давали ему лишь несколько дней жизни, однако с помощью специальных упражнений он сумел победить обе болезни и даже возобновил научную деятельность, причем в совершенно незнакомой ему области – богословии. Причина тому простая – никакой литературы, кроме религиозной, заключенным не давали.
К этому времени революционное движение в России получило такой размах, что Алексеевский равелин стал тесноват, и правительство было вынуждено вновь отстроить Шлиссельбургскую крепость. Туда и были переведены уцелевшие народовольцы, туда же поступали и новые поколения революционеров.
Режим в Шлиссельбурге был помягче, хотя, конечно, таких вольностей, как в доме предварительного заключения, не допускалась. За неповиновение начальству следовал расстрел, и мера эта неоднократно применялась. Однако и в крепости нашлись книги, особенно почему-то университетские учебники и курсы, и Николай Александрович жадно на них набросился. Впоследствии появилась возможность выписывать и другую естественнонаучную литературу, и даже организовать в одной из камер небольшую химико-биологическую лабораторию, в другой – мастерскую. В сущности, период Шлиссельбургского заточения был для Морозова очень плодотворен, им было написано несколько книг, перечислять которые здесь вряд ли имеет смысл. Однако неверно было бы представлять нашего героя неким удалившимся от мира ученым, не испытывающим нужды ни в чем, кроме книг и уединения. Тюрьма есть тюрьма. За стеной круглые сутки кричали сошедшие с ума товарищи. Причем, Николай Александрович заметил, что это были, главным образом, люди, не имевшие никаких интересов, кроме общественно-политических. А в крепости, как известно, не бывает ни политики, ни общества. Те же, кто интересовались наукой или ремеслом, кое-как выживали. По истечении лет, хотя режим содержания узников официально не менялся, появились кое-какие вольности. Например, им разрешено было посещать друг друга для изучения языков или неполитических наук, даже по двое работать в лаборатории, где Николай Александрович под видом изучения гистологии учил товарищей готовить динамит. (Мой друг Саша С., посидев в ленинградских Крестах, вынес оттуда рецепт изготовления самогона из подручных материалов в условиях камеры, но я этот рецепт попридержу. Во всяком случае, тюремная наука цветет до сей поры.)
Шли годы. В крепости случались новые расстрелы, просто смерти, самоубийства, сумасшествия. Однако бывали и мелкие радости. В загородках, отведенных для прогулок (гулять тоже разрешили по двое), узники развели огороды, даже посадили яблони. Н.А.Морозов приручил птенцов ласточки, вывалившихся из разрушенного гнезда. Появилась мода высиживать цыплят из выдаваемых иногда яиц, и теперь, когда заключенные выходили на прогулку, за ними, как за мамой курицей, семенила череда пушистых желтых комочков. Кстати, когда цыплята подросли, то повыклевали большую часть огородов.
Была в крепости даже любовь. Платоническая, но все же… В Шлиссельбурге сидели и женщины. С появлением всякой новой узницы мужская часть населения немедленно влюблялась. Поскольку видеть предмет своей страсти было невозможно, его воображали абсолютным гением чистой красоты. Те, кто сидели дальше от камеры предмета страсти нежной, ужасно ревновали к более счастливым соперникам. Обычно общение в крепости происходило путем перестукивания, причем, если отправитель послания сидел далеко от адресата, его послания должны были поочередно перестукивать все промежуточные звенья. Особенно донимал товарищей своими любовными мадригалами темпераментный переводчик Маркса Герман Лопатин. Соседи скрипели зубами, умоляли угомониться, но, тем не менее, исправно перестукивали лопатинские вирши.
Освободила шлиссельбуржцев революция 1905 года. После почти 25-летнего заключения Н.А. Морозов вышел на свободу с большим сводом своих сочинений, которые, склеив и спрессовав, он превратил в ни чем не примечательные картонные переплеты. Революционный темперамент в нем приугас, однако чисто человеческий интерес к жизни бурлил вовсю. Почти сразу после освобождения он женился на молодой девушке – Ксении Бориславской. Высшая вольная школа избрала его сначала приват-доцентом, а затем и профессором по кафедре химии. Он объехал с лекциями и чтением стихов почти все крупные города России. Записался в аэроклуб (авиация появилась, пока он сидел) и очень пугал царскую охранку, когда поднимался в воздух, – а вдруг бывший бомбист Морозов спикирует на Зимний дворец! Умудрился даже отмотать третий срок (один год) за публикацию книги стихов «Звездные песни». Стихи, между прочим, были вполне в некрасовском духе, хотя и не столь талантливы:
Где ни посмотришь – нужда безысходная,
Счастья и правды нигде!
Жадные власти, как стая голодная,
Рыщут и грабят везде…
И далее в таком же роде.
Этой его годовой отсидке в Двинской крепости мы и обязаны появлению «Повестей моей жизни». «Повести…», увы, не закончены, так как срок заключения истек, а время на свободе нужно было Николаю Александровичу для научных занятий. Отнюдь не для мемуаров.
Вот я пишу везде «научных занятий», «научных занятий», а нигде не говорю об их ценности для науки. То есть пришла пора задать вопрос: был ли Н.А. Морозов выдающимся ученым? Я бы ответил так: силой ума и характера он вполне мог им стать. Однако отрешенный жизненными обстоятельствами в лучшую пору молодости от текущего научного процесса, он шел особняком, тратил много сил на открытие того, что многим уже было известно, но не известно ему. Даже предсказание им периодического элемента гелия не нашло никакого отклика в научных кругах, так как могло быть обнародовано лишь среди шлиссельбургских сидельцев. Самый же монументальный труд Николая Александровича – «Христос» – нанес науке даже некоторый вред, ибо породил уже в наше время фоменковскую псевдонауку «Новая хронология». Впрочем, не мое дело раздавать научные регалии. Одно можно сказать: кипучая и неустанная умственная работа Н.А. Морозова может вызывать только глубочайшее уважение и, если он даже не был великим ученым, то великим человеком, без сомнения, был.
Однако вернемся к дальнейшему жизнеописанию нашего героя. В годы Первой мировой войны он побывал на ее фронтах в качестве корреспондента «Русских ведомостей». С началом революции 1917 года Николай Александрович на время оставил научные работы и вернулся в политику. Но (цитирую): «Все это время я был тревожно настроен. Я предвидел уже неизбежность гражданской войны, бедствий голода и разрухи, как ее результатов, и потому сознательно занял примирительную позицию среди враждующих между собою партий, но вскоре убедился, что это совершенно бесполезно».
После революции Н.А. Морозов принял участие в организации Государственного научного института имени Лесгафта, был его первым директором, а потом удалился в свое родовое имение Борок, закрепленное за ним по указанию В.И. Ленина.
Ныне бронзовый Н.А. Морозов сидит на бронзовом пеньке в старинном борковском парке. В руке у него бронзовая книга, но названия ее не разобрать.
– Пойдем к Дедову-Морозову, – говорила моя дочь Юля, когда была маленькая. Это означало приглашение на прогулку.
– Пойдем, – отвечал я тогда.
– Пойдем, – говорю и теперь, обращаясь к читателям.

Вячеслав Корнев