Мне посчастливилось видеть его в педагогическом институте. На вступительном экзамене по истории он беседовал с абитуриентом за соседним столом, а потом отлучился за каким-то вопросом к нашему. Я в этот момент отвечала - да так, что все отлетало от зубов, да еще зацепила что-то сверхпрограммное... Он весело переглянулся с моим преподавателем: мол, вот шпарит! - и чуть-чуть постоял, вслушиваясь. Вот здесь-то я его и запомнила.
Не запомнить его было нельзя: статный, голубоглазый, с пышной шевелюрой. Когда потом узнала, что имя этого преподавателя Аполлон, прямо-таки восхитилась: до чего же в точку! Вдобавок мне послышалось: "Аполлон Григорьев" - как звали известного литератора XIX века. Но меня поправили: "Не Григорьев, а Григорьевич... Аполлон Григорьевич Кузьмин". Вот о ком пойдет у нас речь.
К сожалению, после того крошечного момента, когда Аполлон Григорьевич остановил на мне свое внимание, больше у меня с ним не было никакого соприкосновения - ничего. Он преподавал на историческом факультете, я училась на литфаке, Кузьмин никогда у нас занятий не вел. Но вот поди ж ты: я его всегда примечала. Ходил Аполлон Григорьевич обычно с портфелем, в очках, которые не прятали его взгляда.
Мужчина он был видный, или, как иногда говорят, представительный. Хотя важности, вальяжности в нем не было. Не чувствовалось и эдакой интеллигентской закомплексованности - свободный, простой... Помню, как прогуливался он в толпе студентов по рекреации на третьем этаже с беленькой девушкой с исторического факультета. Придерживая ее товарищески за локоток и наклонившись, чтобы лучше слышать, Аполлон Григорьевич то сосредоточенно внимал, одобрительно кивая, то увлеченно что-то объяснял, жестикулируя рукой.
Через какое-то время я перестала замечать Кузьмина в институте, потом случайно услышала, что его взяли в Москву. Это еще больше возвысило его в моих глазах.
Если бы я училась на истфаке, то, наверное, знала бы, что Аполлон Григорьевич работал в Москве и раньше - в Институте истории Академии наук СССР, в группе по изданию Полного собрания русских летописей. Летописи были делом его жизни. В тот московский период он блестяще защитил кандидатскую диссертацию, принялся за докторскую, а вернулся в Рязань, где в 50-х годах учился в институте, чтобы преподавать, потому что педагогическую работу он очень любил, и, кажется, из-за неразрешенного квартирного вопроса.
Не зная ничего этого, я, тем не менее, прониклась уверенностью, что Кузьмин в столице не сгинет в безвестности, что я о нем еще услышу. Было это в конце шестидесятых годов. Так, по сути, и произошло.
Все эти годы Аполлон Григорьевич мощно трудился. Он работал замглавредактора журнала "Вопросы истории", преподавал в МГУ, тридцать лет был профессором кафедры истории Отечества в Московском педагогическом институте, все время разрабатывая те научные вопросы, к которым питал интерес. Он написал более 200 научных трудов, сочинял толстенные книги, такие, как "Падение Перуна" - о крещении Руси, "Татищев" - о первом русском историке. Он стал составителем уникального двухтомника "Откуда есть пошла Русская земля", выпустил фундаментальный двухтомный труд "История России с древнейших времен до 1618 года" и т.д. и т.п. Трудолюбив он был необычайно. Кузьмин создал свою научную школу, оброс многими-многими учениками, которые его обожали.
Говоря откровенно, я обо всем этом знала весьма мало, историей интересовалась постольку поскольку. Я работала в газете, где требовалось освещение дня сегодняшнего.
Но в девяностые годы злобой дня стала политика, все начали задавать друг другу вопрос: "Ты за "демократов" аль за "патриотов"?", а историю принялись переписывать всяк на свой лад. Однажды в одном из центральных изданий я с удивлением прочитала, что историк А.Г. Кузьмин занимает "неправильную", "патриотическую" позицию. Статьи самого Аполлона Григорьевича мне на глаза не попадались и не случайно: с началом смутных лет его публиковали очень неохотно, а некоторые время вообще перестали печатать в больших изданиях.
Он хотел воевать не только словом. Вместе с писателями патриотического направления замышлял создать организацию, которая влияла бы на людей духовно и политически. Из этой затеи ничего не вышло: если Кузьмин, по признанию Валентина Распутина, был одним из самых стойких бойцов, то писателям не хватило основательности.
В 2003 году Аполлону Григорьевичу исполнилось 75 лет. Ученики, отмечая это событие, называли его с большой буквы Учителем. Наша газета тоже не прошла мимо юбилея земляка.
А в следующем году, в мае, пришлось нам со скорбью публиковать некролог. Аполлона Григорьевича не стало.
В эти последние годы я узнала, что А.Г. Кузьмин, "олимпиец" и "небожитель", каковым он всегда мне казался, совершенно по-земному часто приезжал в Рязань навестить своих родственников и друзей.
В числе последних мне назвали его однокурсницу Веру Ивановну Чернышеву, многие годы возглавляющую Рязанское отделение ВООПИиК. Недавно, позвонив ей, я попросила о встрече. "Хорошо, - сказала Вера Ивановна, - но я еще приглашу своих однокурсниц. Мы ведь после выпуска часто собирались, многие приезжали из районов. А начиная с 1976 года, стали встречаться ежегодно, представляете?".
Вскоре я встретилась с однокурсницами Кузьмина. Помимо Веры Ивановны, пришли Сильва Измайловна Олесова, Нина Романовна Колпакова, Тамара Кузьминична Кравченко. Был также историк, профессор пед-университета Александр Федорович Агарев. Все вместе пошли к дому, где живут сестры Кузьмина - Нина Григорьевна и Людмила Григорьевна.
Позднее я увиделась с Леонидом Васильевичем Чекуриным, известным в Рязани историком. Он учился в пединституте также в одно время с Кузьминым, но курсами младше, в свое время как бы принял от Аполлона Григорьевича преподавательскую эстафету, но это уже отдельное повествование. Из рассказов всех этих людей узналось многое о действительно незаурядном человеке.
Родом мы из села Высокие Поляны Пителинского района, - рассказывала Людмила Григорьевна. - Наш отец работал сельским фельдшером, он был истинный интеллигент.
В детстве Аполлон развивался не по годам. С семи лет косил траву, с шести - читал книги и редко приходившие в колхоз газеты. За год до положенного срока он пошел было в школу, но его не приняли, чему он огорчился: "Я же все знаю..."
После окончания школы поступил в Московский институт механизации сельского хозяйства. Но техника - это было не его, и институт он бросил. Вернулся в деревню, преподавал в школе, поступил на исторический факультет пединститута. Увлекшись шахматами, стал ездить на соревнования, пропускать занятия и - оставил и пед-институт.
В 1952 году, видимо, что-то пересмотрев, передумав, Аполлон снова приехал учиться на истфаке. Вера Ивановна вспоминает: "На первое организационное занятие к нам пришел проректор Юрий Васильевич Фулин и сказал юноше, который был явно старше нас: "А вас я предупреждаю: если снова перестанете ходить в институт - больше не восстановим". Я подумала: "Какой-то "второгодник".
"Второгодник" оказался невероятно начитанным и ершистым. На занятиях он задавал преподавателю такие вопросы, после которых между ними начиналась полемика, остальная студенческая "мелкота" сидела и слушала. Однажды, с чем-то яростно не согласившись, Аполлон выскочил из аудитории, хлопнув дверью.
Он часто в своей жизни не соглашался. Работая после окончания пединститута научным сотрудником областного краеведческого музея, он серьезно интересовался историей Рязани и написал статью "О топонимике Переяславля-Рязанского", в которой объяснял название города совсем иначе, чем признанный в сфере русской древности академик М.Н. Тихомиров. Именно Тихомиров обратил внимание на молодого Кузьмина, когда тот приехал поступать в аспирантуру МГУ, и предложил ему свое научное руководство.
Свою тягу к науке Аполлон чувствовал в институте. Рассчитывая поступать в аспирантуру, он на третьем курсе истфака стал студентом еще и факультета иностранных языков.
Занимался он обычно в 34-й аудитории, которая одно время была в институте как бы читальным залом. Когда надоедали книги (вспоминает Л.В. Чекурин), доставал шахматы или брал в руки семиструнную гитару. На лекциях она лежала у него на столе. Тоном старшего брата спрашивал у однокурсниц: "Девчонки, что вам сыграть?"
Гитара, так же, как история и шахматы, - еще одно душевное увлечение Аполлона Григорьевича на всю жизнь. В своем музыкальном пристрастии он не был официально признан, как, скажем, в шахматах (кандидат в мастера спорта), но без упоминания о гитаре не обходится ни один из рассказов близких Кузьмину людей. Она была частью его натуры, как и стихи Николая Рубцова, которые он перекладывал на музыку. У него был цикл романсов "Русь в стихах Рубцова".
И как мог он, постоянно "несогласный", имеющий "слишком российское воспитание", оставаться равнодушным кабинетным ученым в то горькое время, когда начало усиленно подавляться наше национальное самосознание, а большинство граждан некогда великой советской державы оказались не только материально обобранными, но и превратились в население "нецивилизованной", "этой" страны?
Есть и другие обстоятельства, заставившие Аполлона Григорьевича буквально вгрызться в "нашу бучу, боевую, кипучую". Помимо русских летописей, у Кузьмина был еще один круг исторических интересов: это земская статистика, которая отличалась объективностью и давала основу для многостороннего анализа российской жизни близких к нашему времени эпох. Это позволяло историку такого ранга, как А.Г. Кузьмин, представлять себе вектор развития общества и разбираться в современных проблемах лучше многих ученых, занимающихся современностью.
Надо сказать, что и летописи Аполлон Григорьевич изучал по-своему, исходя из того, что летописец, грубо говоря, не нанимался к нам объективно отражать свою действительность. Его рукой водили людские страсти, политические интересы, и потому одного героя событий он мог красочно расписать, а о другом вообще умолчать... А.Г. Кузьмин занимался сравнительным летописанием. И он, может быть, впервые ввел в историческое исследование систему ценностей. Есть проблема, а дальше, говорил он, не факт важен, а система ценностей...
- Но система ценностей - это заданность? - спросила я у Леонида Васильевича.
Он, помолчав, весомо сказал:
- Система ценностей - это сущность моего времени и меня лично, это то, что определяет мою жизнь. В системе ценностей Аполлона Григорьевича было две главных - патриотизм и наука. Это не оригинально, начиная с Ломоносова, но у историков могут быть и другие интересы.
Я держу в руках книгу под названием "Мародеры на дорогах истории" - сборник статей 90-х годов, который А.Г. Кузьмин так и не увидел при жизни. В нем по возможности доступным для простого читателя языком поведано о том, над чем трудился А.Г. Кузьмин долгие годы, что волновало его в наше столь трудное время. Всю мощь своего интеллекта, бойцовские качества он положил на исследование самых сокровенных вопросов: кто мы, какие, откуда пошло наше Отечество?
Противник "норманнской теории", он утверждал, что варяги, которых славяне призвали как миротворцев, были и сами отчасти славянами. Как и прибалты. Вот почему, как мне рассказывали, одной из его работ заинтересовался шведский король, а по поводу притеснения русских в Латвии, Литве и Эстонии у Кузьмина появилась брошюра под названием "Кто в Прибалтике коренной?" Не соглашался Аполлон Григорьевич и с "евразийством" Л.Н. Гумилева, по которому Золотая Орда - благо для России и никакого татаро-монгольского ига почти что не было.
Сильва Измайловна вспоминает, что, прочитав книгу В.Чивилихина "Память", где говорилось о тяжести этого периода для русской истории, она, татарка по национальности, испытала некий дискомфорт: все-таки иго... "Успокойся, - сказал ей Аполлон Григорьевич. - Современные татары происходят от волжских булгар, которые сами пострадали от Золотой Орды".
Сильва Измайловна - очень приятная женщина, да еще такое имя... Писатель Валентин Сафонов, познакомившись с Кузьминым на съезде ВООПИиК в Костроме и посещавший их ежегодные встречи, однажды сказал, что хотел бы написать роман "Аполлон и Сильва"...
Но Аполлон Григорьевич любил всех своих "девочек" - самых постоянных и верных участниц встреч. Странное дело: когда учились в институте, они между собой и не очень дружили. Он их сплотил.
Зачем ему нужны были эти встречи? Писавший о том, что одна из главных черт национального русского характера - это жажда общения, Аполлон Григорьевич был всегда окружен людьми. Везде: в Москве (на работе и дома), в деревне под Москвой, где он купил дом и своими руками сложил в нем печку. Тем не менее его тянуло в Рязань.
...Они собирались в первую субботу июля в 16 часов на крылечке пединститута. Потом шли на работу Веры Ивановны, в Рязанский кремль. Несколько раз прибегали посмотреть, не пришел ли еще кто. Садились за стол. Аполлон Григорьевич (он приходил нагруженный книгами, брошюрами, журналами) рассказывал все как есть: над чем работает, с кем дружит, с кем воюет...
Его слушали, ловя каждое слово, радовались вместе с ним, переживали. Поднимая первый тост, он обычно говорил: "Ну, девчата, выпьем за то, чтобы вы не потеряли достигнутый уровень фартовости".
Без юмора он не мог - нигде, никогда. Однажды в Рязани его покусала собака. Он отбил телеграмму в Москву, намекая на отношения коллег-историков: "Съеден зверем, как Пашута Вадимом"...
Их встреча продолжалась и вечер, и ночь. С выходом в луга с гитарой, стихами, песнями. Потом "девочки" провожали своего друга до дома, стучали в дверь, сдавали на руки сестрам... Вот такие остались дорогие воспоминания.
В последние годы, после смерти жены и гибели младшей дочери в автокатастрофе, Аполлон Григорьевич часто болел. Ставила его на ноги, как рассказывают, старшая дочь, медик, которая живет в Рязани. И в мае 2003 года Аполлон Григорьевич приехал сюда подлечиться, но...
Похоронили его на Хованском кладбище в Москве, при отпевании в церкви Михаила Архангела вся она была заполнена его учениками.
Я задала Людмиле Григорьевне вопрос, который меня всегда занимал: почему родители Аполлона Григорьевича дали ему имя, словно предопределившее его достойную и благородную судьбу. "Все очень просто, - ответила она, - одного сына - Александра - они назвали в честь дедушки по линии отца, а Аполлона - по имени отца матери".
Говоря об Аполлоне Григорьевиче Кузьмине, его друзья неизменно подчеркивают: родился он 8 сентября, в день победы на Куликовом поле, и умер 9 мая, в День Победы...
|
