С минуты на минуту сюда прибудет в крытой коляске его друг. И они уедут на маленькую станцию, что к северу от губернского города. Настроен гуляющий умиротворенно и элегично, потому что его колебания закончились. Он принял свое решение... Невидимые силы, дуновения бесконечности. Гулкий таинственный ветер истории. Сколько щемящего в этой одинокой фигурке! Я знаю его планы и чем все завершится.
Я всегда замедляю шаги, когда прохожу по улице Галкинской, у ее пересечения с Советским проспектом. Здесь приютились два строения минувшей эпохи. Одно - из серого камня-валуна с остроконечной крышей, «готической» архитектуры. То известный всем бывший католический костел. А рядом с ним - двухэтажное, полукаменное, не имеющее никакого стиля. На втором этаже этого здания в 1902 году (когда «готическое» еще не начинали строить) был маленький костел, звучала фисгармония, служились мессы, возносились молитвы Богу и Святой Деве.
А на первом этаже было что-то вроде доходного дома. В меблированных комнатах жили ссыльные, в том числе известный эсер-боевик Борис Савинков с женой и двумя детьми. Жена Савинкова Вера была дочерью писателя Глеба Успенского. В городе знали комнаты под костелом. Там было интересно, шумно и дымно, и время летело удивительно незаметно: возник литературный салон. Одно время сам губернатор Князев заглядывал на огонек к Савинковым.
...Из Вологды Савинков бежал 1 июля 1903 года - по железной дороге добрался до Архангельска, дальше - морем вокруг Скандинавского полуострова.
Борис вошел в купе и положил саквояж на полку. Опустив руку во внутренний карман сюртука, потрогал твердую, шероховатую рукоятку браунинга. Итак, ставка сделана, большая игра началась. Ему хотели «предложить» Якутию, он предпочел Швейцарию и Боевую организацию партии эсеров. С русского парохода на скалистую землю Норвегии мореход ступил на шестые сутки плавания. Из порта Вардэ он первым делом отправил две почтовые открытки. Одну - в Варшаву, матери, с единственным словом «Привет», вторую - в Вологду, губернатору Князеву с прощальным поклоном и извинениями по случаю самовольного оставления столь уютного городка.
А дальше - двадцать лет жизни, о которой сегодня пишут романы и ставят фильмы, по-моему, пока неудачные. Да и очень непросто создать художественный образ такого многогранного прототипа, который организовал убийства премьер-министра Плеве и великого князя Сергея Александровича, в Севастополе бежал из тюрьмы накануне казни, а в эмиграции написал воспоминания, два романа и много стихов (талантливых, мрачных), которые и сегодня пылятся в его личном архиве «в россыпи». После Февральской революции он стал комиссаром 7-й армии Юго-Западного фронта и вскоре - вторым человеком во Временном правительстве Керенского. Еще неизвестно, как повернулись бы события в стране, будь он первым. Знаю, что история в отличие от литературы не признает сослагательного наклонения. Последние семь лет из двадцати Борис Савинков посвятил борьбе с большевиками... большевистскими методами. Мягко говоря, противоречивая фигура в нашей истории.
В августе 1924 года Савинкова и его приближенных чекисты заманили в Россию и арестовали на окраине Минска. Их вывели из дома, предварительно закрыв Борису Викторовичу лицо повязкой-маской, как герою Александра Дюма. На станции их ждал специальный поезд. Диковинный «ансамбль» подъехал на легковых авто к железным воротам ГПУ на Лубянской площади: пожившие мужчины, бледнолицые, близорукие, и молодая красавица-брюнетка в широкополой соломенной шляпе по последней парижской моде. Арестованных встретили почти как, почетных гостей. Чекистов распирало от гордости, они уже прокалывали дырки для орденов на гимнастерках. «Савинков! Сама золотая рыбка попала в наши сети!!» Но для Бориса Савинкова жизнь на этом кончилась, началось житие. На суде он покаялся перед советской властью, и вынесенный вначале смертный приговор заменили десятью годами тюрьмы.
Здесь невольно приходят на память ранние мемуары его матери. Она ненароком пытается заглянуть в будущее своего бедового Бориса и предсказывает ему смерть «от заживопогребения». Что это было - таинственное предвидение мистически настроенной женщины? Софья Александровна была актрисой и драматургом. Или все проще, мать хорошо знала своих детей и убедилась: Борис найдет выход из самого пикового положения, но только не заточения.
Заканчивался девятый месяц заключения Савинкова во внутренней тюрьме на Лубянке. У него просторная, почти богато обставленная «квартира»: ковер на паркетном полу, покрытый голубым шелком диван, письменный стол на толстых львиных ногах. Времени для литературной работы сколько угодно. Дверь в коридор днем не закрывают. У него свободный доступ к российской и зарубежной печати. К нему приходят гости - иностранные журналисты, знаменитый арестант дает интервью. С ним новая жена, молодая парижская танцовщица Любовь Деренталь. Но совесть Бориса Савинкова, всегда считавшегося человеком чести, теперь нечиста! Измена белому делу имела свои мотивы, перед ней был год мучительных колебаний, но у Иуды тоже были мотивы и колебания. Вчерашние враги больше не уважают его, он это чувствует. Вчерашние соратники отказались переписываться с предателем: презирают. Луначарский, в молодости сотоварищ по вологодской ссылке, разразился в «Правде» тонким и полным сарказма очерком «Артист авантюры». И наконец власти освобождают Любовь Деренталь, Савинков остается в камере один. Не слишком ли много свалилось на одного?..
И в это же время нью-йоркская эмигрантская газета «Новое русское слово» номер за номером печатает воспоминания В. Зензинова «Савинков»: как старый друг, боевик Зензинов вначале боготворил Савинкова, и как потом глубоко в нем разочаровался. Это давно известно - любовь легко переходит в ненависть. В ход пошло все: и расхождения с Савинковым по философским вопросам, и нюансы его личной жизни. Старый друг ворошит забытое без стеснения. Резюме Зензинова стоит процитировать: «Велик был путь, пройденный Савинковым за эти двадцать лет, но он, быть может, не был вовсе таким извилистым, каким кажется на первый взгляд. Вероятно, и в Боевой организации Савинковым руководили не высокие идеи, а те острые переживания, которые были неизбежно с этой азартной игрой в человеческую жизнь связаны. Но тогда он дышал в атмосфере, созданной исключительными по своей моральной красоте и идеализму людьми, и это держало его на высоте с ними». Начальник Московского охранного отделения известный Зубатов об этих «исключительных идеалистах» говорил нечто другое: «Сентиментальное зверье».
Официальные источники говорят, что Борис Савинков покончил с собой. В период перестройки зазвучала новая версия: его убили чекисты - сбросили в лестничный пролет. Я убежден: чтобы разобраться, как было дело, надо вникнуть в «мелочи». И делаю это, поработав рука об руку с московскими историками.
Видимо, подоспевший отказ советского руководства амнистировать Савинкова тоже сыграл роль в его гибели.
Утром 7 мая 1925 года ему вручили отказную бумагу, но горькую пилюлю позолотили: разрешили очередную прогулку по Подмосковью. Арестант и охрана сели в легковой автомобиль и отправились на конспиративную дачу ГПУ, по дороге загрузившись спиртным. По большому счету, в таких сопровождающих Савинков нуждался разве что в роли слушателей его новых рассказов да собутыльников. На Лубянке он быстро разбогател за счет своих старых романов, имел издателя, большие тиражи в советской России. Благословенный нэп! Был случай, когда Савинкова отпустили на пешую прогулку с оперативником Григорием Сыроежкиным, парнем атлетического телосложения. Но вернулись они на извозчике: арестант привез ослабевшего охранника.
Из цветущего весеннего Подмосковья Савинков и чекисты вернулись в мрачную тюрьму, поднялись по лестницам в дежурную комнату, и в эту минуту «все сошлось»: к сердцу подкатила смертная тоска, и тормоза отключены алкоголем, в окне нет решетки и охрана пьяна... Последний диалог души и тела продолжался несколько секунд. Борис Викторович бросился из окна вниз головой на лубянские камни. Человек слаб, и природа его неизменна: у всякого свой порог боли, после которого мы ломаемся.
Чекист Гудзь, тогда почти мальчишкой начинавший службу на Лубянке, тонкостей ситуации, конечно, не понимал. Но через тридцать лет он рассказал историкам то, что не прошло ни по каким документам, но о чем знала вся Лубянка и с чем связывала успешный суицид Савинкова: охрана была пьяна. Вот она - историческая «мелочь»! Пустячок, а как мог повлиять на события в решающий момент. О случае с Григорием Сыроежкиным тоже рассказал Гудзь. (Кстати, Борис Игнатьевич Гудзь, который не так давно отметил свое столетие, по некоторым данным, является дальним родственником Варламу Шаламову.) Вскоре Сыроежкина списали из центрального аппарата ГПУ, несмотря на заслуги.
Скорее всего, эта версия имеет под собой историческую основу. Ведь в самом деле, если бы узник мешал, чекисты нашли бы способ «убрать» его тихо и бесшумно. Напротив, власть предержащим раскаявшийся грешник был нужен живым. Пропаганда большевиков на его покаянии поимела приличный гешефт. А насильственная смерть (да в такой эффектной форме!) ставила капитал под сомнение: Савинкова опутали, он совершил роковую ошибку, но искупил ее смертью. Я считаю, что версия гибели Бориса Савинкова времен перестройки противоречит контексту событий и, главное, не подтверждается исторически.
Закончу письмом, отправленным Савинковым за два дня до трагедии, у края отверстой могилы, дочери и внуку. Девочка от первого брака Таня, что в детстве пожила в нашей Вологде, к тому времени уже вышла замуж и стала матерью.
«5 мая 1925 г. Внутренняя тюрьма. Москва.
Милая моя Танечка и милый мой Алешенька, вы меня очень порадовали своими карточками. Я так и знал, что у меня очень красивая дочка и очень умный внук. Последнее я заключаю по «как искры» глазенкам и по серьезному и достойному выражению лица... Через 3 месяца Алешенька будет ходить, а через 6 - говорить. Тогда, Танечка, и настанет самое очаровательное время. Когда ты была такая, как Алешенька, я сидел в тюрьме. И теперь то же самое. Кому что... Но Алешеньке про тюрьму ничего не говори, а поцелуй его в глазки и скажи на ушко, что старый хрен дедушка его очень любит и хочет, чтобы он вырос большой-пребольшой, умный-преумный и сильный-пресильный... Ваш отец и дед Б. Савинков».
Не уловили ли вы, читатель, смеха сквозь слезы?..
|
АРХИВ НОМЕРОВ
НАШИ ПАРТНЕРЫ
