Электрик Пилипенко с детства любил копировать фильмы. Как только родители за порог, Костя с другом Петерой тут же принимались изображать сцены из "Александра Невского", "Чапаева" или "Петра Первого". Петере доставались все лучшие роли, а Пилипенко должен был или Василию Ивановичу снаряды подносить, или с Петра сапоги стаскивать. Несмотря на столь непрестижное амплуа, актерское начало перебороло любовь к электричеству. Сорок лет на сцену петрозаводского Русского театра драмы выходит артист Константин Пилипенко. За эти четыре десятилетия многое переменилось, стало с ног на голову и в театре, и в стране... Об этом и размышляет народный артист России.

- Константин Владимирович, если это сорокалетие условно поделить на успешные периоды и безвременье, то сейчас в Русском театре драмы процветает какая эпоха?

- Сейчас мы называем это состояние "В ожидании Годо". После ухода из театра Отара Ивановича Джангишерашвили у нас не было достойного лидера, не было главного режиссера. Залетные приезжали, ставили спектакли и уезжали. В прошлом году нас "взял" Геннадий Май, но этим летом написал заявление. Так и живем в ожидании режиссера и единой руководящей идеи.

- Вы работали при добром десятке лучших режиссеров, та ваша занятость сравнима с нынешней?

- Ну что вы! Я застал театр в блестящем состоянии и в то время действительно был нарасхват. Играл в постановках Пергамента, Дунаевской, Селектора, Петрова, Чернышова , Штокбанта , Пахомова, Поламишева, Белявского, Ольшвангера, Вилькина, Петрова. А теперь, когда я достиг определенного возраста и в городе нет выбора театров, со мной можно делать что угодно. Роль в последнем спектакле мне предложили после того, как от нее категорически отказался другой актер - делайте вывод о том, как меня ценят в театре. Когда-то на мне держался весь репертуар, а теперь из меня хотят сделать актера на подхвате. А театр может существовать только тогда, когда каждый актер занимает в нем определенное место и знает, что он нужен.

- Что же произошло сегодня, настали настолько дурные времена?

- Времена-то как раз лучшие, чем были. Я бы ни за что не вернулся в то время, когда даже гоголевского "Ревизора" нужно было нести в обком партии на всякий случай, а вдруг там какая вольность имеется. Советское время - время истинного маразма. Помнится, иду я как-то накануне очередного пролетарского праздника по пр.Карла Маркса, а там на стенку одного из домов поднимают рисованную крупномасштабную "Аврору". Поднимают ее, поднимают... Внизу стоят большие начальники, головы задрали - контролируют. Возвращаюсь в тот же день тем же путем, смотрю - опускают. Спрашиваю у рабочих, почему. Оказалось, крейсер стреляет не туда. Пушка направлена на обком. Через какое-то время "Аврора" снова появилась на том же месте, но уже стреляла в нужном направлении.

- Ваша доактерская жизнь была напрямую связана с крейсерами. Как случилось, что электрик с Балтийского флота вдруг перебросился в сухопутные?

- Для начала спросите, как я с сухопутных перебросился в мореходные. А все было просто. Когда началась война, я вместе с мальчишками ходил по военкоматам, просился на фронт, но нас гнали, советовали подрасти. Было это в Ленинграде, где я жил с мамой и братом. Отец в это время от железной дороги был переброшен в Карелию. И вот мне исполняется шестнадцать, я получаю паспорт, ни с кем планами не делюсь. В Питере есть дворец Кшесинской, возле которого Ленин когда-то выступал на броневичке. Но это было с правой стороны. А слева я записывался на флот, ничего не сказав маме, только успев ей через друга передать свои продуктовые карточки на ноябрь 43-го года.

Первый год я проучился в школе связи, где выбрал себе профессию электрика. Хитро рассудил: и на море престижно, и дома пригодится.

Я проплавал семь лет, а потом причалил к берегу, демобилизовавшись только в 1950 году. До театра мне пришлось сменить массу профессий, одновременно заканчивать среднюю школу, ведь война застала меня с семилеткой. И вот устроился электриком на завод, которым до революции владел промышленник Сан-Гали. Я жил на Лиговке, завод был через квартал, тоже на моей улице, даже дорогу не надо было переходить. Как ни странно, на заводе я впервые и попал в театр. Во дворе еще при прежнем хозяине была построена церквушка. Заслышал я, что в ней выстроен шикарный клуб, в котором занимается театральный кружок под руководством актера из Александринки Бориса Алексеевича Фокеева. Как мог я, выросший на этом театре, обожающий Симонова, Меркурьева, Толубеева, пройти мимо этого кружка?! Я тут же получил роль Незнамова в спектакле "Без вины виноватые". Меня очень развлекло, когда мне совсем недавно один из наших режиссеров-заочников предложил сыграть в этой же пьесе проходную роль. Я еще для театра ничего не значил, а уже играл Незнамова. Я знаю об этом герое все, а он мне предлагает какого-то третьестепенного персонажа...

До сих пор помню свои первые актерские слезы. Набился полный зал зрителей, мы, загримированные лучшим гримером Александринки Верой Корниловой, изнемогаем от первого успеха.

Знаете, как я учил роль? Дежурил по ночам на заводе и учил. Однажды, помню, особенно пылко репетировал. Представьте, ночь, тишина, пустой цех, а я заливаюсь. Как раз в то время под окнами проходил заводской пожарный, заглянул ко мне в окно и оторопел. Стучит, глаза испуганные. Я ему открыл, а он спрашивает: "Что с тобой случилось? Кто там у тебя еще есть?" "Иди, - говорю, - отсюда!"

- И долго вы пребывали в положении ведущего актера-электрика?

- Полтора года, а потом узнал, что в ДК "Пищевик" есть какая-то актерская студия. Я, актер со стажем в две серьезные роли, решился пойти к ним свататься. Зашел, стою в сторонке. Руководитель Александр Васильевич Соколов спрашивает у всех, показывая на меня: "А это еще кто?" Сказали ему, дескать, это новый мальчик. "Интересная физиономия, - комментирует Васильев. - И что, он нам что-нибудь прочтет?" Я давай ему лепить все, что мог. Прочел монолог Незнамова, потом спел "Славное море, священный Байкал". Так на девять лет у них и задержался.

Я много раз потом слышал упреки, что самодеятельность - она и есть самодеятельность. Но до уровня той самодеятельности сегодняшнему петрозаводскому театру ой как далеко. Нас учили режиссеры из БДТ, мы встречались с талантливейшими людьми всех театров. Из нашей студии вышло много профессиональных актеров и режиссеров. Дмитрий Масленников, Виталий Фиолковский, Роберт Петров, Владислав Петров, Владимир Семичев, Елена Рубина. А вот как раз то, что происходит в нашем театре, и можно назвать самодеятельностью в худшем смысле этого слова. Я давно не хожу на премьеры, не смотрю спектакли, в которых не занят. А ведь я застал время, когда весь балет смотрел наши репетиции, когда актеры, не участвующие в спектакле, сидели в зрительном зале.

- Вы не довольны уровнем вашего театра?

- Доволен я не бываю никогда - такова натура. Довольство - это самовлюбленность, а самовлюбленность - это конец. В нашем театре не знают истории, актеры даже представления не имеют, что здесь работали Ходотов, Гайдебуров, Вивьен, Чаплыгин, Корчагина-Александровская. Ушла целая плеяда сильнейших артистов - и о них никто ничего не помнит. О Хлопотове не было написано ни одной мало-мальски приличной статьи, ни одной серьезной рецензии, зато о молоденькой актрисе, которая у нас год всего-то и поработала, была целая полоса в газете, потому что у нее много было друзей из журналистов, знакомый редактор. Я даже не могу вспомнить, как звали эту девочку. Хлопотов же никогда не гонялся за статьями. Это была истинная потребность актера всего достигать своим трудом. Такое качество всегда отличало представителей старой актерской школы.

- Сейчас это выражение настолько затерли, что уже неясно, что именно подразумевается под "старой актерской школой"?

- Когда сегодня режиссер, объясняя роль, говорит: "Ну, понимаете, это старая манера игры", я понимаю, что он представления не имеет об этой манере игры. У представителя старой школы слово не растворялось в пустоте. Это сейчас слова со сцены просто сотрясают воздух, не неся в себе энергетики. Получив роль, актер должен работать над образом, должен знать биографию своего героя, знать, кто брат, кто жена, кто товарищи персонажа. Меня учили приходить к персонажу через физические ощущения. Я до сих пор не могу забыть Толубеева в роли Бубнова в спектакле Александринки "На дне". Он шил шапочки на сцене, но как он их шил! Когда у него порвалась нить, он многократно завязывал узелок, проверял на прочность, акцентировал на этом все внимание зрительного зала. И никто и не предполагал, что нитки у него вообще не было.

Когда в Карелию приезжал Евгений Алексеевич Лебедев, мы много беседовали о тонкостях профессии. Он рассказывал о постановке "Ревизора" в БДТ, а я вспоминал его работу в "Варварах", его влажные ладони, которые он все время вытирал об одежду, перед тем как пожать кому-нибудь руку. От этого омерзительного ощущения и в характере героя появлялось что-то самоуничижительное. Вот что я считаю старой школой. А у нас в театре кто быстрее выучит роль, тот и хороший актер.

- Если все так плохо, почему бы вам самому не поставить спектакль?

- Я года три назад хотел поставить "Доктора философии", в котором когда-то играл. Прекрасно чувствуя материал, я мог бы адаптировать его к нашему времени, сделать так, чтобы прочитывался наш подтекст. В театре дали сначала добро, а потом стали вставлять палки в колеса. Стали параллельно с моими репетициями ставить актерам другие в расписание. То один не придет, то другой. Так все и ушло в никуда, несмотря на то, что уже и костюмы были сшиты, и почти готовы декорации.

- Константин Владимирович, расскажите о вашей официальной связи с Жоржем Сименоном?

- В 70-е годы, когда только появилась серия книг про комиссара Мегрэ, Исаак Бацер сделал инсценировку, и наш театр одним из первых поставил "Мегрэ" на театральной сцене. Режиссер Ольшвангер сделал спектакль "В подвалах отеля "Мажестик", а консультировать нас приезжала Элеонора Шрайбер, переводчик Сименона, которая прекрасно знала писателя, так что информация у нас была из первых рук. Когда я готовил роль, мне пришлось прочесть десятки романов с участием Жюля Мегрэ. В день премьеры мы получили телеграмму из Франции, подписанную Сименоном, с таким текстом: "Всем сердцем сейчас мысленно с вами".

После этого мне все стали дарить трубки. У меня есть трубка от Ольшвангера, трубка от тогдашнего министра культуры Колмовского, всего их больше тридцати.

- Вы их используете по назначению или для декора держите?

- Я курю еще со времен Балтийского флота. Хотя морфлот научил меня не только курить. Основные черты моего, как говорят, непростого характера формировались именно там. Хотя я и родился в интеллигентной семье, морячки научили меня резать правду в глаза, быть непримиримым с подлостью и не искать ни с кем компромиссов.

А трубку я стал курить, конечно, после Мегрэ, причем табак у меня не из худших.

- Как раньше говорили, где достали?

- Я очень рад, что кончилось то время, когда все нужно было доставать. Табак мне привозят друзья. А все эти доставания коверкали души людей. До сих пор с ужасом вспоминаю, как в гримерках устраивались попойки с торговыми работниками, и все из-за того, что те могли достать, что угодно. Слава богу, что наступили времена, когда все можно просто пойти и купить. Я бы ни за что не хотел возврата прежнего режима. Меня всегда раздражали бабушки, которые выходят на площади с портретами Сталина. Им повезло, их не расстреляли. А вот в нашем железнодорожном доме на Лиговке, принадлежащем ведомству Лазаря Моисеевича Кагановича, по ночам люди прислушивались к регулярному топоту на лестничной площадке. Была у нас соседка Екатерина Павловна, она была пьяницей - и могла говорить, что хотела. Так она просто исчезла с лица земли. Не хотел бы я снова очутиться в этом времени.

- То есть жить действительно стало лучше, стало веселее?

- Сегодня трудное время, потому что мы пока не знаем, куда идти. Но у нас появилась свобода, свобода мысли. И я больше не должен показывать чиновнику бумажку, с которой собираюсь выступить на телевидении. Я могу купить в магазине любую книгу, я могу свободно читать таких писателей, о существовании которых в советское время даже не догадывался. Так что мне очень дорого время, в котором мы с вами сейчас живем.