Чем плох любой петрозаводский театр? Предсказуемостью. На четко поделенной режиссерской территории можно смело играть в тотализатор. Зная повадки пришлых и доморощенных режиссеров, легко угадать, когда и как они поставят следующий спектакль. Валерий Чебурканов сломал эту традицию несложных предсказаний, надерзив всему театральному сообществу своей внезапной режиссурой, проросшей из многострадального актерского нутра.

Видимо, бунтарский дух Петра I, которого он сутки через трое играет на всяких городских гуляниях, передался и самому Чебурканову. Поставить в чинном и благонадежном театре абсурдистскую пьесу - это, знаете ли, нахальство.

Искать в абсурдистском произведении, кто чей муж и кто какой национальности, нелепо. Так как жанр сам по себе предполагает отсутствие времени, нарушение законов общей памяти и наплевательское отношение к причинам любых поступков.

Чебуркановский Мрожек максимально адаптирован для русских условий. Ведь даже сам автор в начале пьесы написал: "Использование местных диалектов не возбраняется". И развязал Чебурканову руки. Три его парня, весь спектакль ищущих праздника и веселья, пререкаются как-то по-нашему, по-дворовому, по-карельски, с ужимочками местного времени, с заламыванием пиджаков и бандитским сплевыванием. Чем, конечно, приземляют вселенский вневременной пафос абсурда. Но, как бы они ни увеселяли вопрос, стоящий на повестке дня: "А где же наш праздник?", он все равно не разрешается к концу пьесы и остается открытым.

За примитивными конструкциями: "Как это - заперто?", "Они там, небось, веселятся без нас", за многочисленными повторениями "Где наше веселье?", кроется мощный подтекст, который звучит богаче прямого логического смысла. Кто-то все время веселится без нас, отгораживаясь дверью, лифтом, Кремлевской стеной.

Парни Б, С и Н, а по-нашему - Овчинников, Максимов, Николаев, толкутся, мечутся, обвиняя друг друга в отсутствии забавы. То, ударяясь в прописанный Чебуркановым религиозно-апостольский мотив, несут "свой крест" и, как Спаситель, ходят по реальной воде. То умывают руки, как Понтий Пилат, отправляя парня Н. вешаться - лишь бы был праздник. Но во всех мизансценах они на задворках жизни, в предбаннике, в рабочей бытовке. Все это как нельзя лучше подходит к сценографии Сергея Терентьева, поместившего "парней" в мир коробок, палок и мешковины. Даже костюмы у них - из бумажных мешков. И когда они ругаются, все в бумаге, на фоне бумажной стены - картина сливается в одни Вселенские Задворки. И мы опять чужие на этом празднике жизни.

Мотивчик ненужности щемит, заставляет думать о своем. А тут еще этот Николаев на фоне задираки Овчинникова и провокатора Максимова выглядит ущербным космическим детдомовцем. Что бы ни сказал, на все отговорка: "Заткнись". Поэтому он так часто и говорит в пустоту: "Я туфли новые купил" - и глупая детская ухмылка. "Красотки, ку-ку!" - и подростковая мина готова. Юрий Николаев построил видеоряд гримас своего героя столь убедительно, как будто сканировал весь челюстно-лицевой набор душевнобольного добряка. "Какое дурацкое лицо", - это, скорее, комплимент в адрес Юрия, чем оскорбление физических данных.

А режиссер ухмыляется, видя, как "Юрка, гад, хорошо работает". Нервозную улыбку Чебурканова можно причислить и к методам самообороны. Консерваторы уже подняли свою голову в борьбе супротив "непонятицы" в доступном пониманию театре.

А на случай, если будут сыпаться упреки в адрес Чебурканова, дескать, это отступление от материала, это самоуправство и вольнодумство, а вовсе никакой не Мрожек, всегда можно ответить словами предтечи всех абсурдистов Даниила Хармса: "На замечание: "Вы написали с ошибкой" - ответствуй: "Так всегда выглядит в моем написании".