О конституционном строительстве

С Конституцией России никогда не везло. То есть конституции сочинялись, и даже очень хорошие, но к реальной жизни страны они имели столь малое отношение, что как бы их и вовсе не было. Последняя, как мы помним, была составлена шустрыми кремлевскими умельцами с единственной целью, - дабы не мешать царю Борису поступать согласно собственному прихотливому норову. Говорят, в ней тоже есть разные красивые слова вроде «права на жизнь», но как простой обыватель может реализовать это право в условиях всеобщего бандитизма и отмененной смертной казни – дело загадочное.

Наша же сказка о том, как в XVIII веке Екатерина II пыталась осчастливить чем-то вроде конституции тогдашний российский народ. Матушка Екатерина была прогрессивной женщиной, а, следовательно, натурой противоречивой: с одной стороны она желала освобождения крепостных крестьян («Противно христианской религии и справедливости обращать в рабство людей, которые все родятся свободными»), а с другой стороны не могла избавиться от привычки одаривать своих любовников десятками тысяч крепостных душ. (Всего же было раздарено 400 тысяч). Посему в «Наказе» (так назывался ее проект конституции) вопрос о крепостном рабстве оставлен без рассмотрения. Подобным же образом, признавая в себе «отменно республиканскую душу», она считала наиболее пригодным для России образом правления самодержавие или деспотию. В остальном же «Наказ» представлял собой один из крайних образцов тогдашней либеральной публицистики, что и не удивительно, ибо по большей части он являлся компиляцией из Монтескье, Беккариа и других западных литераторов. Революционность «Наказа» была столь велика, что по совету ближнего окружения Екатерина подвергла себя самоцензуре и опубликовала свое сочинение в сокращенном виде. Впрочем, даже таким оно было запрещено к опубликованию в свободолюбивой Европе, что и не удивительно: веротерпимость, главенство закона, гражданские свободы – были не самые популярные идеи среди тогдашних европейских государей, ведь до Великой Французской революции оставалось еще более 20 лет. Написав «Наказ», Екатерина понимала, что для претворения его в жизнь мало сказать: «Быть по сему». Мало сказать людям: будьте гуманными, веротерпимыми и т.д. – нужны меры, чтобы принудить их к этому. Кроме того, она прекрасно понимала некоторую расплывчатость своих пожеланий и захотела конкретизировать их, услышав непосредственную волю своего народа. Манифестом от 14 декабря 1766 года был объявлен созыв депутатов в Комиссию для сочинения проекта нового уложения – так она официально называлась. В России начались выборы. Да-да, именно выборы, причем довольно широкие. По мысли Екатерины, в работе Комиссии должны были принять участие представители всех народов Российской империи и всех ее сословий (за исключением крепостных крестьян, о коих, как я уже говорил, временно было удобнее забыть). Империя в ту пору делилась на 20 губерний, которые подразделялись на провинции, а провинции на уезды. По одному депутату было назначено на каждый город (независимо от величины), на каждый уезд от дворян-землевладельцев и на каждую провинцию по депутату от однодворцев, от пахотных солдат, от государственных черносошенных крестьян. Были еще депутаты от оседлых и кочевых инородцев (крещеных и не крещеных) и депутаты от казаков. Входили в Комиссию, также, представители от государственных учреждений. Всех депутатов было избрано 564. Немало пришлось потратить сил, чтобы преодолеть избирательскую пассивность населения. Для этого манифест о созыве депутатов был читан по всем церквам три воскресения, а статус народных избранников был объявлен чрезвычайно высоким. Им было назначено жалованье, они находились «под собственным охранением» императрицы; на всю жизнь, «в какое бы прегрешение ни впали», освобождались от смертной казни, пытки и телесного наказания; имущество их подвергалось конфискации только за долги; личная безопасность охранялась удвоенной парой и т.д. (В скобках можно заметить, что нынешние депутаты не ждут милостей ни от народа, ни от высшего начальства, а назначают себе льготы и привилегии сами). Тот, кто в конце 80-х годов прошлого века видел по телевидению заседания Съезда народных депутатов, может отчасти составить впечатление и от заседаний Екатерининской Комиссии. По степени энтузиазма и бестолковости это были явления схожего порядка. Однако прелесть истории заключается именно в деталях, свойственных данному времени, поэтому продолжу свой рассказ. Комиссия заседала в Грановитой палате Кремля. Первые заседания были посвящены организационным вопросам – выбору маршала (по-нынешнему председателя) и трех малых комиссий (подкомиссий). Потом был читан «Наказ» Екатерины. Многие депутаты плакали от умиления с начала и до самых заключительных слов: «Боже сохрани, чтобы после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, больше процветающ на земле – несчастье, до которого я дожить не желаю». На волне этой восторженности было принято первое (а как впоследствии оказалось, и последнее) решение Комиссии: просьба к императрице принять титул «Великой, Премудрой, Матери Отечества», на что Екатерина кокетливо подосадовала: «Я им велела сделать Российской империи законы, а они делают аналогии моим качествам». Затем началось чтение депутатских наказов и прения. Да, как и в наши дни, каждый депутат явился на Комиссию с кучей наказов избирателей. А поскольку социальный состав избирателей был еще более пестрым, чем нынче, дальнейшие заседания законодателей превратились в сплошной балаган. Первым, почему-то читался наказ от черносошенных крестьян Каргопольского уезда. Те просили дозволить им ловить птиц и зверей круглый год, приводя следующий «экологический» аргумент: «Если ловлю дозволить во всякое время, то зверей и птиц не убавится, а, если запретить, не прибавится – уменьшение и умножение состоит во власти Божией». Они же просили устроить у них казенные запасные магазины, откуда бедные крестьяне весной брали бы хлеб с возвратом ссуды из нового урожая. Сей первый наказ вызвал бурные возражения со стороны дворянских депутатов. Дискуссия дошла до непристойностей и личных оскорблений, так что даже встал вопрос об исключении дворянского депутата Глазова из состава Комиссии, однако для начала ограничились пятирублевым штрафом. Таким вот образом в 14-ти последующих заседаниях были прочитаны еще 12 крестьянских наказов. (Всего их было более 600). После чего крестьянские жалобы Комиссии надоели, они были переданы для чтения в подкомиссии, а депутаты с большим пылом бросились обсуждать законы о правах сословий. И тут на свет выплыл вопрос, который Екатерина предпочла оставить до лучших времен – вопрос о крепостном праве. В ходе дебатов выяснилось, что депутаты вовсе не разделяют либеральных воззрений матушки-императрицы и видят в крепостных не людей, сотворенных по образу и подобию Божию, а только орудия труда. Консервативное крыло Комиссии во главе с ярославским депутатом князем Щербатовым требовало монополию на владение этими орудиями для потомственного родовитого дворянства. Служилое дворянство и купечество возражали. Свои претензии на владение крепостными душами высказывали также казаки и даже … духовенство. Вообще в прениях о правах дискуссии шли самые буйные. Купцы желали наряду с дворянами носить шпаги, дворяне хотели владеть фабриками, заводами и торговать. И так далее и тому подобное. Видя такое настроение, Екатерина повелела перенести заседания Комиссии поближе к себе: из Москвы в Петербург. Но и это не прибавило народным избранникам единомыслия, и в 1768 появился указ о временном прекращении ее занятий. Тут, кстати, случилась очередная война с Турцией, потребовавшая депутатов из военнослужащих в армию, и указ предписал общее собрание распустить впредь до нового созыва, оставив только частные комиссии, которые проработали еще много лет. Вторичного созыва полного собрания не последовало. В полтора года занятий большая Комиссия имела 203 заседания, но не приняла никаких общих решений. Могло ли быть иначе? Скорее всего, нет. Во-первых, неразрешима была поставленная перед комиссией задача: соединить воедино либеральные идеи императрициного «Наказа», множество действующих законов российской империи и реальные пожелания ее граждан. Во-вторых, слишком пестрым был состав депутатов. Над одними и теми же вопросами призваны были работать петербургские генералы, члены Святейшего Синода, а также выборные от казанских черемис, оренбургских тептерей и некрещеных чувашей. Депутаты от самоедов (так называли северные народы Сибири) вообще заявили, что никакие законы не нужны, а надо просто запретить их русским соседям и начальникам притеснять их. Словом, благородные мысли «Наказа» не нашли в России благоприятной почвы. Сама Екатерина позднее писала, что ее «Наказ» ввел единство в правила и в рассуждения не в пример более прежнего. «Стали многие о цветах судить по цветам, а не яко слепые о цветах, по крайней мере, стали знать волю законодавца и по оной поступать». В реальности же судьба «Наказа» была несколько иная. Его разослали лишь по высшим центральным учреждениям, отказав в том областным присутственным местам. Да и в центральных учреждениях он был доступен только властным членам, ни рядовым канцеляристам, ни посторонним его не дозволено было не только списывать, но и читать. Так закончилась в России первая попытка конституционного строительства.

Иван Глумов