Такова участь сильной женщины, поднимавшей из руин учебные заведения, за работой забывавшей о своих собственных детях, которых воспитывала одна.

Репрессии, голод, бомбежки

Лидия Дворникова родом из Москвы. Когда ее отцу, чекисту, находиться в белокаменной стало опасно (чистка рядов шла полным ходом), он вместе с семьей поселился в деревне в 90 километрах от Москвы. Но пятнадцатилетний брат Лиды не избежал репрессий. В 38-м году его, школьника, арестовали.

— Когда мама через год поехала к моему брату в лагерь в Ярославль, — вспоминает Лидия Павловна, — она еле его узнала. Он был весь седой. А в 40-м году брат, сидевший вместе с политическими заключенными, умер, якобы от туберкулеза.

В 43-м году Лида Дворникова окончила педагогическое училище. Училась, правда, всего одну зиму, чаще дрова таская, чем овладевая знаниями, но получила место учителя в малокомплектной школе в Барвихе.

— Поскольку нам никакой методики не давали в педучилище, — говорит Лидия Павловна, — представляете, какой учитель приехал в Барвиху! Я два года там проработала, боясь в класс зайти. Затем попросила перевести меня в Люблино, где жили все мои родственники. Меня взяли в первую среднюю школу учителем начальных классов и секретарем. Через какое-то время вышла замуж. Но спокойно жить не стала. Новая волна репрессий захлестнула Москву и Подмосковье: арестовывали каждого третьего. "Черный воронок" не объехал стороной и наш — родственников врага народа — дом: в 48-м посадили отца. Моему мужу, учившемуся в высшей партийной школе при ЦК партии, сказали: "Если ты будешь ходатайствовать за родственников жены, потеряешь все". А в 49-м году пришел к власти Берия, и мы вместе с мужем быстро собрали вещички и уехали подальше от Москвы — в Петрозаводск.

Гвардия двоечников и хулиганов

Супруг Дворниковой, карел по национальности, получил в Петрозаводске квартиру и должность главного редактора финской газеты. Он рано ушел из жизни. И Лидии Павловне пришлось одной воспитывать двоих сыновей. Она продолжила карьеру педагога, восполнив свои знания в институте, где получила диплом учителя истории и географии. Спустя какое-то время стала завучем 21-й школы, а затем — директором 26-й школы.

— Когда я навела в школе порядок, — вспоминает Лидия Павловна, — выяснилось, что мое учебное заведение переезжает в новое здание. Дворникову же оставляют в стенах старой школы, чтобы открыть там 9 -ю школу-интернат.

Ко мне в интернат пришли 200 ребят, больше половины из них — двоечники и хулиганы, потому что я сама, будучи директором 26-й школы, участвуя в комплектации интернатов, пыталась избавиться от всех "трудных" учащихся и не очень хороших учителей. И так делали все руководители школ. В интернате собралась такая гвардия — я в ужас пришла. Но делать было нечего — пришлось ставить ребят на ноги.

Некоторые убегали из интерната. Мы их по лесу ловили ночами. Кто не хотел учиться, приобщался к труду. У нас были золотые шефы — воинская часть. Каждый день в интернат приходили два-три солдата, от которых никуда не сбежишь, и работали вместе с ребятами. У нас были построены теплица, свинарник. Наш замечательный педагог Матрена Федоровна Крошенникова так увлекала детей поросятами, кроликами и теплицей, что они с удовольствием работали вместе с ней.

Однажды в интернат приехали большие начальники во главе с Сенькиным. Увидев зимой в теплице огромные огурцы, заявили: "Вы что бутафорию здесь развесили?" Убедились, что это настоящие овощи, когда только их попробовали.

Пять лет Лидия Павловна руководила интернатом, отдавая ему все свое время. Получила за свой нелегкий труд квартиру на проспекте Ленина, но лишилась своего младшего сына...

В школе

Все разбито и разгромлено

После интерната Дворниковой предложили на выбор две школы — 10-ю и 24-ю. В первую она не пошла, считая, что не сможет сработаться с опытным коллективом. Согласилась на вторую, но радости от этого не испытывала.

— Когда я увидела, в каком состоянии 24-я школа, — вспоминает Лидия Павловна, — я, человек, не умеющий плакать, впервые в жизни лила слезы. Я рыдала, не зная, за что браться. В школе все было разгромлено, разбито, грязь, а на дворе — 15 августа. Пришлось обращаться за помощью к бывшим шефам — воинскую часть. Солдаты выкидывали парты и шкафы из окон, чтобы их покрасить на улице. Выкопали рвы во дворе школы, и все, что было разбито, в них зарывали. Солдаты навели везде порядок, мыли окна. А учителя, привыкшие под руководством бывшего директора не перетруждаться, опаздывать на уроки, стояли в стороне: "Ну, мол, работайте, посмотрим, что у вас получится!"

У Дворниковой все получилось. Школа стала блестеть, а нерадивые учителя научились работать. Примером для них был директор, который приходил в школу к семи часам утра, знал всех учащихся, поскольку встречал их у дверей учебного заведения, уходил домой последним.

В обсервации

Каждое лето Дворникова работала начальником в пионерских лагерях. В 70-м году впервые выехала с 250 детьми в Одессу. Потом об этом сильно пожалела.

— Нас предупредили, что в городе сложное заболевание, — вспоминает Лидия Дворникова, — мол, собирайтесь. Мы разобрали все кровати, отправились на пляж искупаться, а по морю ходит лодка: "Убирайтесь с пляжа, в городе холера!" Я отправилась на железную дорогу бронировать вагоны и выяснила, что пассажирские поезда не ходят. Что было делать? Дети спят на полу — кровати-то убраны. Все плачут. А я детвору успокаиваю: "Не ревите, уедем!"

Из-за холеры нас закрыли в обсервации, предупредив, что мы теперь живем по законам военного времени. Если кто-нибудь из нас запустит человека в обсервацию или выпустит из нее — расстрел. У нашего лагеря стоял солдат с автоматом. Телефоны не работали. Никто нам не мог позвонить, и мы не могли ни с кем связаться. А родители хотели знать, что с их детьми. Никого, кроме меня, с территории лагеря не выпускали.

Утром я брала автобус и разъезжала по всей Одессе в поисках ведер, корыт, которые потом заполняла хлоркой и расставляла по всему лагерю. Чтобы выбраться из обсервации (детей-то мне нужно было доставить к 1 сентября, а людей не выпускали из Одессы по 1-2 месяца), нужно было три раза сдать анализы всем 250 детям и 50 человекам из обслуживающего персонала. Я специально для этого скупала в Одессе маленькие баночки с соком.

Собрав анализы, забирала все деньги в кассе и привозила в пункт сдачи. А там очередь... Я никогда в этих очередях не стояла, проходила к начальнику, на стол выкладывала деньги (без взяток было никак нельзя) и сдавала банки с анализами. И так три раза. Это был кошмар! Но я добилась — посадили нас в телячий вагон и вывезли за пределы Одессы, высадив в поле. Уже оттуда нас с детьми забрал нормальный пассажирский поезд. Дорога была страшной. Дети не пили, не ели, потому что деньги у нас закончились еще в Одессе. Я обращалась к директору вагона-ресторана: "Дайте ребятишкам хоть что-нибудь поесть!" Он выделил ведро воды. А я ходила по купе и уговаривала детей: "Ну, потерпите, скоро Ленинград". Приехали в Ленинград, а нас оркестр встречает. В Петрозаводске на вокзале тоже оркестр гремел, ликовало начальство, родители. А я спряталась за вагон и бегом домой — боялась, что упаду в обморок...

Вместо галстуков — капроновые колготки

Когда в Петрозаводске была построена 38-я школа, Лидия Павловна, как и все директора соседних учебных учреждений, отдала в нее своих самых хулиганистых детей. Не думала, что вновь наступит на старые грабли: за две недели до нового учебного года узнала, что она будет директором новой школы.

— 38-я школа — это был самый счастливый период в моей жизни, — вспоминает директор. — Это учебное учреждение стало школой передового опыта для руководящего состава. Здесь впервые была введена кабинетная система. Мы вместе с завхозом выбивали для школы полировочные плиты на домостроительном комбинате. Потом из этих плит учителя днями и ночами колотили шкафы для своих кабинетов. Все они потом вышли в люди — стали директорами школ.

Для старшеклассников я ввела обязательную форму: белые рубашки, черные костюмы, черные галстуки. Сколько крови испорчено было из-за этого. Родители ругались: "Где мы возьмем белые рубашки?" Но мы каждую неделю проводили смотровую линейку для 1200 учеников и добились, что все старшеклассники одевались с иголочки. Спустя много лет ребята мне признались, что те, кто забывал надеть галстук, брали у девчонок черные капроновые колготки и подвязывали их вместо галстука.

— После 12 лет работы в 38-й школе, — говорит Лилия Павловна, — я вышла на пенсию. Оставила после себя не школу, а игрушку. Но все мои труды пошли прахом. За последние годы все развалили, уничтожили замечательную теплицу...

Став пенсионером, Лидия Павловна не успокоилась. Пыталась устроиться учителем в какую-нибудь школу, да безрезультатно. Никто из руководителей учебных заведений, зная сильный характер Дворниковой, не решился взять на свою территорию бывшего директора. Она смогла устроиться только воспитателем в интернат, в котором ей строго-настрого запретили вмешиваться в дела учреждения. И Лидия Павловна не вмешивалась.

Сейчас Лидия Павловна не работает, живет дачей, выращивая чудо-урожаи, и пенсионным клубом "Северное сияние". В свои 79 лет она разъезжает на "жигуленке", за рулем которого уже 22 года. Владеет газовым пистолетом.

— Как же мне без оружия, — говорит Лидия Павловна, — я по семь месяцев на даче живу, ночуя одна.

— А у вас есть враги, в которых хотелось бы выстрелить из газового пистолета?

— Таких много. Это не столько враги, сколько завистники. Работать в женском коллективе было нелегко. Женщины любят обсудить директора. Обо мне целые легенды ходили. Но я в этом отношении строгий человек. Не вела разгульной жизни, некогда было. Никогда никому не завидовала. Видимо, поэтому Бог мне и дает силы и долгую жизнь. Я бывала жестокой с теми людьми, которые не хотели работать.

Обо мне говорили, что я не покорная, что я не люблю начальство. Неправда это. Меня просто раздражало несправедливое отношение к нам, директорам, умеющим работать.