"И сошел я на землю карельскую, и приняла меня природа в свои объятия..." Нет, это не начало эпического повествования древнечухонского героя. Этими словами, ну, конечно, без старообрядческого пафоса начинает в кругу друзей свой рассказ о начале трудовой жизни в Карелии реставратор Александр Байер. Действительно, когда он тридцать лет назад ступил на наш ландшафт, природа как будто замерла и притихла, почуяла, что нужный человек едет. За время его водного пути от Петрозаводска до Кижей на озере не было ни морщинки. Карелия приняла реставратора в свои северные объятия. Остров Кижи тогда ой как нуждался в реставраторах. А Саша только закончил училище Серова, в художническом миру "Таврическое". Работа сама в руки просилась. Так он и стал самым знаменитым карельским реставратором. На его счету - почти вся частная коллекция работ Вахрамеева из собраний Генриха Туровского, его несуетливых рук дело - реставрация большинства икон из близлежащих церквей. В конце концов, он изобрел новый метод реставрации древних икон, идею которого ему подсказали обычные детские переводные картинки.

О революции в столь малоизвестной отрасли, о взаимоотношении реставратора икон и религиозных кругов и многом другом Александр Байер делится с любопытствующим журналистом.

- Александр Иванович, объясните несведущему, как, глядя на "переснималки" со Шварценеггером или Брюсом Уиллисом, можно породить новую эру иконной реставрации? Слишком уж разные жанры.

- Я ведь взял за основу не содержание переводных картинок, а сам метод. Оказалось, что эта же технология (когда замачиваешь переводку в горячей воде, один слой начинает отделяться от другого) годится и для икон. Не все знают, что в иконе может быть одновременно до десятка живописных слоев. Любую икону после написания покрывают олифой, но через девяносто лет олифа темнеет, и, как правило, на той же основе после наложения промежуточного слоя пишется новая икона. Так за целые столетия накапливаются сюжет за сюжетом. Для реставратора они все ценны, но во имя реставрации, чтобы добраться до старейшего слоя, приходится жертвовать более поздними записями. Этот же метод позволяет и в древность заглянуть, и новое не поранить.

- Вы что, замачиваете иконы, как и переводки?

- Мы размягчаем верхний слой, размолаживаем его растворителем, а затем аккуратно переносим на другую основу. Вот и все мое ноу-хау.

- Где, в каких документах обозначено, что именно вы автор этой "детской" методики, и практикуется ли она вашими коллегами?

- Я выступал с научными докладами на нескольких международных конференциях, где подробно рассказал коллегам всю технологию. А это уже приравнивается к авторскому сертификату. Кстати, на всех этих конференциях я убедился, что в России самая передовая реставрация и самая отсталая техническая база. Мне даже один финн сказал: "Как вы можете реставрировать топором?" По сути, он был прав, оснащение нашего реставратора напоминает орудия сельскохозяйственного труда первобытного человека. Именно поэтому многое в моем открытии еще не доведено до совершенства. Чтобы нахально на весь мир заявить о научном открытии, нужно провести ряд сложных экспериментов, в том числе "просветить" несколько икон, сделать так называемый спектральный анализ. А у меня в Карелии нет таких шикарных технических возможностей. В Петербурге есть несколько лабораторий, но в них все делают за огромные деньги. Так что мое открытие вот уже сколько лет остается открытием для меня одного.

- Сколько лет было вам, когда вы увидели первую в своей жизни икону?

- Это было так обыденно, что я не запомнил точно. Но, по-моему, это было лет в двенадцать. Я зашел в обычную церковь и увидел обычную икону. Было это в Гатчине, где прошло мое детство. Не было никакого трепета, никакого пиетета.

- И сейчас, когда работаете с иконой, нет трепета?

- Трепет бывает, когда ты открыл всего кусочек нижнего слоя, тебе видна всего какая-то деталь, тогда действительно дух захватывает. А так, в основном, это рутинная терпеливая работа. Каждый день по нескольку часов нужно сидеть над одним куском. Это обычная пахота - и никакого шаманства. Главное - отдаться этому безоговорочно.

- В чем же тогда высший пилотаж реставратора, если усидчивость так ценится среди ваших коллег?

- Самый лучший реставратор - это тот, который не оставляет следов. Мы ведь не дописываем утраченное, мы маскируем недостатки шедевра. Делаем тонировки, так, что утраты уходят на второй план.

- То есть подписываться под работой: "Здесь был реставратор Вася" - это дурной тон?

- Наша профессия вторична, поэтому амбиций здесь быть не должно. Главная заповедь реставратора, как и доктора: "Не навреди".

- Вам доводилось работать после навредивших реставраторов?

- Вот сейчас у меня в мастерской лежат "труды" такого умельца. Причем я знал хорошо этого дедушку, он был хорошим реставратором, работал в Эрмитаже. Видимо, устал, к нам приехал похалтурить. Испортил огромную икону в Зарецкой церкви. Сделал святым слишком явные нимбы, перекрыл весь оригинал масляной краской. Вот я сижу теперь, исправляю.

- У вас самого отношения с церковью складываются дружеские? Все-таки со святым материалом имеете дело...

- Начнем с того, что я вырос в семье ярого коммуниста, поэтому традиционного православия мне не привили. С самой епархией у меня отношения партнерские, ведь много икон отреставрировано. Сам же для себя так до конца и не уяснил, верующий я человек или нет. Я совсем недавно покрестился, но фанатичной религиозности в себе не обнаружил.

- А это не противоречит профессии?

- Во-первых, я же не пишу иконы, я их реставрирую. К тому же, моя основная специальность - реставрация масляной живописи.

- И вы с детства видели себя в этой реставрации?

- Не совсем так. Родители прочили мне музыкальное будущее, записали меня в музыкальную школу. Это полгода служило мне прикрытием для того, чтобы ходить в художественную школу. Когда отец об этом узнал, он был взбешен. Он и без этого был крутого нрава, а тут я вышел из повиновения. Я очень сильно в детстве боялся отца, но наступило время - и он потерял власть надо мной.

- А сейчас над вами есть какой-то контроль?

- Я всегда был человеком без распорядка, сам себе устанавливал дисциплину и сам ее же придерживался. Всю жизнь не отрабатывал часы, даже когда числился работником "Союзреставрации". Но и не тунеядствовал. Отчитывался конкретной работой. И никакого контроля мне, собственно говоря, не было нужно. Я долгое время работал сторожем в Фондохранилище - вот где я мог бесконтрольно трудиться, а потом весь день бесконтрольно спать.

- Но сейчас пришло такое время, когда бесконтрольно спать не позволят...

- А я и не сплю. Я сейчас немного отошел от реставрации, увлекся проектом культурно-этнографического центра в поселке "Калевала". Идея принадлежит мэру Калевальского района Чеславу Скрипину, но реализует ее команда профессионалов, в которую входят и ученые, и искусствоведы, и историки.

Кроме самой реставрации и обожаемой с детства истории я еще всю жизнь интересовался дизайном архитектуры и просто дизайном. Даже занялся одно время плакатной живописью и созданием каталогов для своих друзей-художников. Но потом бросил это неблагодарное дело. Ведь все выверишь, выпестуешь, душу вложишь, а при наборе возьмут и что-то перепутают. Потом ведь не объяснишь, что это не твоя вина.

- Если смотреть на мир с позиций реставраторского уединения, то мир интересен?

- Мне все вокруг интересно. Люблю живые концерты, люблю органную музыку. Мне очень нравилось кино. Когда учился в Питере, часто бывал на "Ленфильме", видел, как снимались многие фильмы. Наблюдал процесс изнутри и уважал то, что в итоге получалось.

- То есть вы человек универсальных увлечений?

- Во всех областях быть асом невозможно. Но не быть новичком в нескольких сопредельных сферах просто необходимо. Постоянно читать, интересоваться новостями науки еще никому не возбранялось. Вот и я интересуюсь.

- Знаете, в одном из дамских журналов недавно опубликовали список дел, которые должна сделать настоящая женщина перед тем, как умереть. Есть у вас как у настоящего мужчины какое-нибудь дело, которое нужно сделать, прежде чем умереть?

- Хочу достроить свой особняк в Пиньгубе. Я сам придумал проект, замыслил дом в трех уровнях. Но в советские времена были дурацкие ограничения на метраж. Позволялось возводить жилплощадь не более 25 квадратных метров. Я уже почти достроил традиционную маленькую дачку, как вдруг снимают все ограничения - строй себе хоть километровое жилище, если вытянешь. И теперь я поверх построенного дома надстраиваю новый, большой. Получается дом в доме. Потом, конечно, снесу внутренние перекрытия. И мечта всей моей жизни - иметь просторный дом - быть может, когда-нибудь сбудется.

- Ну, это все из области буржуйских фантазий. А что-нибудь такое для Вечности вы еще хотели бы сделать?

- Куда уж более... По-моему, все реставраторы только и делают, что трудятся на Вечность. Надеюсь, и я постарался в своей жизни приумножить богатства этой бесконечной субстанции.