Перед кабинетом военного комиссара Карелии невольно задумываешься о том, с какими словами войти внутрь. Подтянутые и суровые вояки, ежедневно съезжающиеся со всей республики и вытягивающиеся перед дверями военкома в стройные очереди, заходят чеканя шаг и с порога произносят непривычную гражданскому уху фразу: "Разрешите, товарищ полковник!" Полковник Ионов, как правило, разрешает, и дверь угрожающе захлопывается. Вошедший возвращается через 5 минут: "Губернiя", проходите".

— Александр Николаевич, можно?

Кажется, сейчас суровый военком прикажет: "Вольно!", но он говорит: "Присаживайтесь, у вас 30 минут... Мало? Я не уверен, что способен говорить о себе дольше, чем полчаса".

МИР

— Складывается впечатление, что на прием к Вам не попасть. Возле Вашего кабинета всегда люди. В основном в форме. Как же простому призывнику или его родителям добиться разрешения на разговор с Вами?

— Просто прийти ко мне или позвонить. Я ни от кого не скрываюсь. Как видите, на телефонные звонки отвечаю сам. Раньше, когда я был городским военкомом, у меня были специальные дни приема. А сейчас это невозможно. Люди ведь едут со всей республики, они "завязаны" на дорогу, обратные поезда, и отказывать им во встрече нельзя. За три года работы всякое приходилось слушать, но я абсолютно уверен, что за это время не было ни одного несправедливо обиженного. За эти слова я, как говорится, отвечу. С другой стороны, не все в моей власти. Есть законы, нарушать которые я не имею права, и поэтому, прежде чем идти ко мне, нужно эти законы знать и не просить у меня невозможного. Часто сюда идут лишь потому, что чего-то не знают, не понимают. Приходится разъяснять. Недавно звонит старушка. "Забери, — говорит, — товарищ начальник, моего сына-дармоеда в армию. А то он не работает, пенсию мою пропивает, а если не даю — бьет". "А сколько лет Вашему сыну?" — спрашиваю. "Так, сорок будет." Ну что я здесь могу поделать? Объясняю, что мы бессильны, а она плачет. Начинаешь утешать. Какой уж тут разговор по форме, когда человек с личным горем к тебе обращается...

— А каждого призывника, из семьи в армию уходящего, тоже как личное горе воспринимаете?

— Долг каждого молодого человека призывного возраста пройти военную службу. Мой долг — проследить, чтобы он ее прошел. Здесь нужно прежде всего разбираться, почему молодежь не хочет идти в армию, что ее пугает. Многие попросту к службе не готовы. Я вообще сторонник поднятия планки призывного возраста у нас в стране. Несмотря на то, что сегодняшние ритм и темп жизни гораздо стремительнее, чем хотя бы еще десять дет назад, все же в восемнадцать лет молодой человек стоит еще в самом начале своего жизненного пути. Даже физически не каждый достаточно развит, чтобы осилить армейские нагрузки. Несмотря на десятилетнюю реформу армии, у нас все еще мало частей, где армейскому искусству по-настоящему учат, т.е настоящих боевых частей. В основном призывники проходят службу на базах: метелку или половую тряпку в руки — и иди служи. Это не служба. Главное, что и молодежь это понимает не хуже нас. Куда они в основном рвутся — в морскую пехоту или десантные части. Там хоть чему-то могут научить. Там мальчики по-настоящему мужают. Но конкурс туда иногда больше, чем в хороший вуз. Не все годны для такой службы. Не попадая туда, ребята теряют интерес к военному делу. Какой может быть интерес два года сторожем на базе просидеть?..

— Но, как оказывается, от дедовщины в армии и сторожа не застрахованы...

— У неуставных отношений много причин. Если говорить об объективных, то, во-первых, согласно законодательству призыву в России подлежат люди в возрасте от восемнадцати до двадцати семи лет. В эти рамки попадают также граждане со снятой судимостью, т.е. отсидев, молодой человек идет в армию. А теперь представьте себе в одной казарме восемнадцатилетнего ребенка и взрослого урку. Какие между ними будут отношения? Во-вторых, у нас действует постановление о разнице в сроках службы для людей с высшим образованием и без. Я считаю, что такого быть не должно. Это здесь высшее образование — достоинство, а за армейской стеной для необразованных сослуживцев, которые служат дольше, лишь повод для поблажки. И отношение к ребятам, пришедшим после университетов, соответственное. Вообще я убежден, что дедовщина в армейские ряды в основном приходит с гражданки. Поговорите хотя бы с директорами школ. Они расскажут о том, что их старшеклассники вытворяют с "молодыми". Вот откуда все идет, и об этом давно пора задуматься. Равно как и о низком профессиональном уровне командного состава нижнего армейского звена в армии. Но это уже субъективные причины. Четырнадцать лет назад у меня в полку все сержанты были с высшим образованием, и я знать не знал ни о каких неуставных отношениях. И главное, если командир в части на месте, то все нормально будет.

— У Вас сын призывного возраста. Он пойдет в армию?

— Сейчас он учится в школе. Мечтает быть медиком. Если будет нужно, то не станет уклоняться от армии. Я никогда не мечтал, чтобы мой сын был военным. Я и сам когда-то хотел стать медиком, но, по иронии судьбы, удалось поступить лишь в командное училище. Чем старше становится сын, тем сильнее наша с ним духовная связь. Он не равнодушен к тому, что я делаю. Неожиданностью для меня стало, когда моя дочь выбрала профессию военного медика. И, кажется, не жалеет об этом. Считаю, что женщина в армии нужна. Конечно, не на все должности нужно назначать женщин, хотя у нас отдельные личности и в космос летают. Но в Вооруженных силах на многих местах женщины справляются гораздо лучше мужчин. К примеру, у нас все повара — женщины. Никто не поспорит с тем, что женщина-повар приготовит лучше, чем солдат-призывник, который отбывает срочную службу на кухне. Женщины незаменимы и на многих штабных должностях. Они у нас усердные. Армии ведь, как и любому дому, хозяйка нужна.

— Если женщина даже в армии хозяйка, то кто же тогда мужчина? Защитник?

— Веками определялось, что мужчина прежде всего охотник, добытчик и, действительно, защитник, и это всегда требовало навыков. Мужик должен уметь и семью обеспечить, и дом построить. Иначе зачем он нужен? Только для обеспечения продолжения рода? Мужчина может и головой деньги зарабатывать, но при этом он мужиком оставаться должен. В этом для меня непререкаемым примером всегда был мой отец. Когда-то он единственный из всей семьи вернулся с Великой Отечественной войны. Все его братья погибли: один был повешен на третий день в Брестской крепости, другого, летчика, не стало в августе сорок первого, третий погиб под Калинином в сорок втором. Я видел, как отец после войны начинал с нуля, как собственными руками строил дом, обеспечивал семью. И это не считалось подвигом. Все так жили. К сожалению, сегодняшнее поколение и наши дети настроены иначе. Они считают, что мы разбазарили все, что в государстве было хорошего. Но мы просто жили как все, как все старались что-то строить, развивать. Не мы определяли политические решения и страной правили тоже не мы. Нам просто хотелось сделать жизнь лучше.

ВОЙНА

— Совсем недавно Вас выдвигали на должность военкома Чечни. Почему Вы отказались?

— Кто сказал, что я отказался? Такое предложение действительно было, но и кандидатов было несколько. Видимо, нашли более достойного.

— Сегодняшние действия российских служб в Чечне называют по-разному: "контртеррористические операции", "борьба с бандформированиями". В то же время мы постоянно слышим, что гибнут люди. Что же все-таки происходит? Война?

— Понятие агрессии стран по отношению друг к другу определяется международными пактами. Прежде всего это пакт о ненарушении границ другого государства. Мы ничьих границ не нарушаем, а понятия войны на своей территории просто нет. Значит, и сегодняшние боевые действия в Чечне войной назвать нельзя. С девяносто пятого года в России действует закон об "использовании Вооруженных сил на своей территории для выполнения несвойственных задач". Вот как это называется. И конфликт политический, а не военный, хотя для ликвидации бандформирований сегодня в Чечню стягиваются силы УВД и Минобороны. Наши воинские формирования выполняют в районах Чечни роль бастионов, и боевики их боятся, поэтому и нападения совершают в основном лишь на блокпосты и патрули Российской армии, выше замахнуться страшатся.

— Но если российские солдаты продолжают гибнуть, значит, идет война?

— Нет, войны нет. Вот представьте картину. В какой-нибудь деревне разбушевался бандюга. Участковый милиционер, следящий за порядком в деревне, по долгу службы должен его усмирить, иначе этот бандюга из охотничьего ружья полдеревни перестреляет. При исполнении милиционер может и погибнуть, но это вовсе не будет значить, что в деревне началась война. То же самое и в Российской Федерации происходит. Только мы должны усмирить на территории нашей "деревни" несколько бандюг. Если этого не сделать, то конфликт расширится. Поэтому мы стягиваем в Чечню силы наших силовых структур. А кто еще будет служить? Можно, конечно, у финнов помощи попросить, чтобы они нас от наших же граждан защищали. Можно вообще создать на российской базе подобие иностранного легиона. Но зачем? Мы стараемся разрешить конфликт собственными силами.

Пугает другое. У сегодняшней молодежи перезревает чувство национализма. Они слишком негативно относятся к представителям Кавказа. Хотя единодушия наверняка требовать абсурдно. Его никогда не будет. Тем более сейчас, когда у каждого есть возможность открыто выражать свою точку зрения. Обострения этого национализма допускать нельзя хотя бы потому, что сегодняшнее население России — это и одна треть мусульман в том числе. И при ситуации полностью прозрачных российских границ в страну круглогодично въезжает около пяти миллионов мусульман, в летний период эта цифра увеличивается до тридцати миллионов. Таким образом, каждый пятый житель страны — выходец из стран южного зарубежья.

— С чем, по Вашему мнению, связано такое паломничество южан на север?

— Прежде всего это вызвано неустойчивой экономической ситуацией в этих регионах. При существовании Советского Союза каждой стране были найдены занятие, своя ниша, дающая ей средства выжить. При сегодняшнем демографическом росте в странах южного региона единственный шанс для его жителей — двигаться на север. Взгляните, к примеру, на Иран и Ирак. Эти нищие страны-изгои перенаселены, мировая экономическая система выбрасывает их в мусорную корзину — отсюда и ответная реакция. Бедные мусульманские страны на основании общности религии и традиций вступают в коалиции со странами богатыми и направляют свои силы против давящей их системы. Военными методами такие конфликты не решить, здесь прежде всего нужно создать людям условия для жизни.

— Это мирная версия появления мусульман в нашей стране и на Западе, а как насчет теории о том, что миру грозит очередная священная война и экспансия мусульман — ее первые шаги?

— Одна из теорий действительно говорит о том, что близится или даже уже наступило переселение народов. Она может подтвердиться, если вспомнить наш ввод войск в Афганистан. В восьмидесятом об этом много спорили и предупреждали, что, если наши войска выйдут из Афганистана, мы получим войну в России. Мы ее и получили. А сегодняшний конфликт России с Кавказом уходит корнями глубоко в историю. Еще до революции при продвижении на юг Россия обходила Кавказ стороной, то же было и в гражданскую войну. А сейчас мы в конфликт ввязались и дали толчок к движению огромного локомотива.

— Стоять на пути локомотива военного конфликта для Вас не впервой. Когда Вы служили в Таджикистане, говорят, в Ваши обязанности входил так называемый обмен людьми. Живыми и мертвыми. Сколько стоит человек на войне?

— Мы действительно выменивали людей. Пленников. На тушенку, на мешок риса, на пленного противника. И тогда это дикостью не казалось. Мы можем к этому и в современной России прийти. Что такое полевой командир? Это авторитет на какой-то определенной территории, в районе. Он командует обособленной группой людей. Когда между этими территориями отношения обостряются, государственные законы и нормы права действовать перестают. Рвутся все экономические связи, и для провоза любого товара по территории государства нужно отдельно платить каждому полевому командиру. Там действует древний закон Талиона: око за око. И если из одного района кого-то убивали, то "пострадавший" полевой командир требовал компенсации. Если убитый — простой крестьянин, то хватало ящика тушенки или мешка муки. В других случаях приходилось договариваться. Пленных меняли голова на голову. Живых на живых, мертвых на мертвых. Если у противника не хватало наших мертвых солдат для выкупа своих убитых, то, чтобы сравнять счет, они убивали наших пленных.

— После пережитого Ваше отношение к человеческой жизни изменилось?

— Я стал больше ценить жизнь, прежде всего жизнь своих подчиненных. Командир должен всегда идти по полю боя рядом со своим солдатом. И я не понимаю, если сегодняшние офицеры не встают с солдатом в один ряд. Хотя со смертью никогда нельзя смириться, это несправедливо, когда гибнут молодые парни. И, как правило, гибнут лучшие.