На крыльях мыши, через сонную лощину к планете обезьян

С завтрашней премьеры в кинотеатре "Прага" по России начнется шествие "Обезьяньей планеты", последнего фильма Тима Бартона. Качество фильма таково, что его просмотр не испортит ни плохенькая копия, ни показ в провинциальном кинотеатре без цифрового звука, а значит, жители солончаков и вечной мерзлоты запомнят наконец, что Тим Бартон - это вообще-то неплохой режиссер.

Вообще-то...

В карьере Бартона есть что-то чудесное. Сам Бартон признается, что, если бы не удивительное стечение обстоятельств, такому человеку, как он, было бы нелегко устроиться даже официантом в кафе, а не то что студийным режиссером. И тем не менее чудо совершилось.

А было вот как. Бартон окончил калифорнийскую школу искусств и в качестве художника-мультипликатора стажировался на разных студиях, пока не оказался в "Диснее". В начале 80-х годов студия переживала не лучшие времена. Тогда вышли "Рокс и Руки" и "Тарам и волшебный котел" - самые неудачные мультфильмы в истории компании. Поговаривали, что отдел анимации в "Диснее" просто закроют. В общей неразберихе на молодого художника никто не обращал внимания. Предоставленный сам себе, Бартон сделал две короткометражки: готического черно-белого "Винсента" (эту любовь к готике Бартон сохранил на всю жизнь, она заметна в декорациях "Бэтмена" и, конечно, полностью раскрывается в "Сонной лощине" - экранизации новеллы первого американского романтика Вашингтона Ирвинга) и "Франкенвин". Картины наделали много шуму, всем понравились, и ему предложили снять полнометражный мультфильм. Бартон сделал "Пи-уи. Большое приключение", имевшее такой коммерческий успех, что перед молодым и несколько странным режиссером открылись все двери.

В 1988 году тридцатилетний Бартон поставил свой первый фильм "Битлджюс" (Beetljuice) - комедию, где в роли обаятельного полурастлившегося покойника снялся Майкл Китон, которому впоследствии было суждено сыграть главную роль в самом значительном проекте режиссера. Бартону понравилось работать с живыми актерами. Он признается, что всегда придавал кастингу большое значение, но никогда не проводил кинопроб. По мнению Бартона, задача заключается не в том, чтобы проверить, умеет ли актер играть, но соответствует ли он своей роли психически. А Майкл Китон сразу заворожил режиссера. В нем было что-то шизофреническое, и это сыграло решающую роль в выборе его на роль Бэтмена.

После "Битлджюса" Бартон оказался на перепутье. Он мог остаться режиссером сверхуспешных мультипликационных фильмов или пробовать снимать игровое кино. Бартон выбрал последнее. "Анимация - это очень одинокая профессия, - объясняет Тим Бартон, - она требует углубленного погружения в себя. А так как я по натуре интроверт, занятие анимацией усугубляет мою замкнутость, мне в голову приходят мрачные, злые мысли, негативные, деструктивные идеи. Кино же труд коллективный, поэтому я предпочел игровое кино - в целях самосохранения". Мрачная, негативная сторона его маргинальной индивидуальности сформировала эстетику его произведений. На фильмах Бартона лежит налет какой-то деструктивной иронии, которая вроде бы делает их чем-то более значительным, нежели обычные голливудские блокбастеры.

После "Бэтмена" (кстати, в следующем году Бартон выпустит приквел "Бэтмен: год первый") карьере Тима уже ничто не угрожало. Начиная с середины 90-х Бартона начинает волновать проблема творческой свободы. Темам вынужденного компромисса и независимости посвящен самый "авторский" фильм Тима Бартона "Эд Вуд", где Джони Депп играет признанного критиками самым плохим режиссером в истории Голливуда Эдварда Вуда-младшего. В центральной сцене фильма, где Вуд встречается с Орсоном Уэллсом, самый ничтожный и самый грандиозный режиссеры американского кино легко находят общий язык. Они жалуются друг другу на произвол студий, на кретинов-продюсеров, на необходимость делать то, что тебе дают. В своих интервью Бартон часто говорит, что в условиях кинопроизводства "роль режиссера становится скорее политической, чем художественной". Для Бартона кино остается волшебством и наваждением, и здесь он видит свою связь с Уэллсом. Недаром следующий фильм Бартона "Марс атакует" был задуман как своего рода пародия на легендарную уэллсовскую радиоинсценировку "Войны миров". Но в то же время он воспринимает себя как компромиссную фигуру. Он поучаствовал в новом дизайне голливудской художественной политики, которая со временем сформировала клише и шаблоны, возможно, даже более жесткие, чем предыдущие. Это смутное чувство вины, как бы травмированность собственным успехом и несколько истеричный, невротический стиль подтверждают двусмысленную репутацию Бартона. Остается непонятным: то ли он художественно обогатил голливудскую конъюнктуру, то ли сделал художественное конъюнктурным.