КАКОЙ ПРАЗДНИК НАСТОЯЩИЙ
Чирк! – и бенгальский огонь с треском рисует огненные зигзаги в синем морозном воздухе. Щелк! – и хлопушка взрывается цветной мозаикой нарезки дырокола. Вжих! – и отдергивается штора: с высоты тринадцатого этажа перед глазами расстилается море огней. В мире праздник. И чем больше вглядываешься во тьму ликующего города, этих «urbi et orbi», тем яснее бьется мысль: а отчего же так тоскливо? Нарисованный в пространстве праздник что-то никак не хочет перекочевывать в сердце.
Перламутровое платье завтра послушно отправится в шкаф, нитяные раритетные перчатки – в старинный комод, а придуманная дата перевалит через изгородь ночи и будет такова: в душе останется эффект неоконченного действия.
Блестяще срежиссированный праздник проходит мимо души. Душой ведает только Господь. Радость и благодать неподдельны. И появляются без рекламных плакатов и дорогих вуалей. Истинный Божий праздник заметен сразу.
…Страстная неделя выбила последнюю табуретку из-под ног. Шум ночного ветра, дергающего форточку, добавлял ужаса и без того замиравшей душе. Высокое давление рождало одну только надежду: дожить бы до утра. Все, Пасхи у меня в этот раз не будет. Соседи с гвалтом забегали в поисках цветной краски для яиц. Я отдала всю – мне она не понадобится. Полчаса сидя – болезнь снова сваливает плашмя. Какой уж тут храм?
Пополудни Великой Субботы. Благодатный Огонь за три-девять земель отсюда сошел. Камень от Гроба отвален – за тысячу лет от сегодняшнего дня. Священство переоблачено в торжественные ткани – это уже ныне и повсеместно. Порывистый ветер, делавший набеги во всю эту неделю, улетает в другие края. На небосклоне появляется первое робкое солнце. В голове как будто то же. Опускаешь ноги на пол. А через пару часов душа рвется на улицу. И ты знаешь наверняка: я дойду до храма! Дивное диво, но вся ночь проходит на службе. И пасхальная радость держит тебя на ногах и согревает сердце. Болезни ни следа…
…А теперь мы живем в далеком государстве, где своя Православная Поместная Церковь. Календарь – тоже. Как сейчас говорят – по новому стилю. Мы отдаем дань традиции, соучаствуем в их празднике. Но в душе ничего не происходит. Минует неделя – выходные дни завершены, и требуется работать. Никого не волнует, что наше, российское, Рождество, только сегодня на земле.
Гостевой домик, в котором мы живем, рассчитан на жаркий климат Средиземноморья и на экономический уровень местного населения. То есть на улице ноль – и у нас в комнате ноль. Газ нам просто не по карману. Входные двери – стеклянные, тепло держат, мягко говоря, слабовато. Мраморный пол нашего жилища – потолок морозильной камеры, расположенной под нами на первом этаже. Масляный калорифер греет только прижатую к нему часть тела. Спать приходится в шапке и иногда – в куртке. А тут еще тэн полетел, создающий горячую воду. В ванной к тому же – тоже ноль градусов, как на веранде, как на улице. Так бывает зимой в этих странах. Жаловаться местному населению бессмысленно. «Вы же русские!» – удивляются они. – У вас там морозы, вы привыкли к холоду».
Поэтому когда на рассвете рождественского дня на пороге появляется электрик и, улыбаясь, идет чинить водонагревающий агрегат, тебе начинает казаться, что это Сам Господь пришел тебя утешить. А ты стоишь в растерянности и думаешь: Ты пришел, а у меня нет ни одного из тех трех ларцов. Вот разве только эти слезы, которые текут по щеке и те несколько букв, слагающихся во фразу: «Благодарни суще недостойнии раби Твои, Господи…»

СВЯТИТЕЛЬ ГРИГОРИЙ ПАЛАМА, АРХИЕПИСКОП ФЕССАЛОНИТСКИЙ
Зачеркнуты последние цифры в календаре. Позади - бесконечные девяносто дней на Кипре, мы едем домой. Здешняя зима на излете – да и разве это зима? С бесцветного хмурого неба ветер дует на кроны пальм, и их лохмотья раскачиваются как длинные зеленые ленты. Моря не было, курорта – тоже. День впору нашему августу, западные европейцы кутаются в ветровки, им не по-кипрски здесь в такое время года. И от улыбок, не сходящих с лиц, мы кажемся, наверное, очень глупыми. Мы бодро катим багажные тележки к окну регистрации. И хотя до начала вылета рейса Ларнака-Москва еще около трех часов, встаем первыми у стойки. Ключи сданы, вещи – в чемоданах, водитель вызван по звонку, и наша машина уже катит из Ярославля в Шереметево – забирать нас домой. Еще немного – и мы будем в самолете! Мы первыми заполняем все бланки, касаемые отлета, и уже успели помочь в этом другим русским людям. Пропиликал мегафон: «Attention!Attention!» - и мы лихо подкатываем к регистрации.
Протягиваем документы и билеты, но на лице регистраторши - недоумение. «Ваши билеты оформлены неверно». Сердце останавливает свой ход как вставшие часы, а кровь, наверное, - свой бег по артериям. Этого не может быть! «Кто из вас говорит по-английски?» И – к нам подлетает, очевидно, старший: форменная фуражка, очки и гордо поднятый подбородок. Он не объясняет, а словно зачитывает нам дипломатическое письмо с вручением «нон граты». Смысл его слов прост: московская фирма, продавшая нам билеты продала их по, очевидно, ею самою придуманной схеме. Только билеты в один конец. Обратные билеты оказались не сообразны первым. Первые – на чартерный рейс. А у Кипра такого же рейса нет. Московский оператор оформил билеты с Кипра на бланке не с той цифрой. Наши билеты оказались как бы на несуществующий рейс, и это при верно указанном рейсе, дне, времени.
Мы задаем только один вопрос, знаменитое восклицание революционного романтика Чернышевского: что делать? Следует резонный ответ: поезжайте в Лимассол, делайте запрос. Хорошенькое дело! Сегодня воскресенье, все закрыто, жить уже негде, да и виза сегодня кончается! Начальник визовой службы, гордо воздвигши подбородок, с чувством большого достоинства изрекает: «Sorry, sorry, it is your problem», и с еще большим ощущением выполненного долга разворачивается в противоположном направлении. Ни на какие вопросы он более не реагирует. Так ты стучишь по мыши, а компьютер завис и не отвечает.
Ситуация патовая. Самолет через пару часов улетит, а следующий - нашей авиакомпании – через неделю. Водитель нашей «Ауди» мчит в сторону Москвы, и сумма, адекватная нашим проблемам, бежит как секундная цифра на табло стадиона.
Отхожу в сторону от стеклянного форменного человека (стекло – вещь неодушевленная, не слышит – не дышит – не говорит). Теперь я отворачиваюсь от стойки регистрации и думаю – кому молиться?
Это было второе воскресенье Великого поста. Праздник святителя Григория Паламы. Кому же еще? Сердце вторично останавливает свой ход, а кровь – бег. Но теперь – в напряженном молитвенном порыве. В голове отчетливо произносят: «По вере твоей…». Сколько веры – столько и получишь. А где же ее столько взять?..
Минут через пять форменный человек почему-то бросает свою огромную очередь и поворачивается к нам. Он говорит: сейчас я попробую кое-что узнать. Начинает стучать кнопками клавиатуры, кому-то звонить и – убегает. Появляется, и говорит невероятную фразу: «Я думаю, у вас все будет в порядке». А еще через несколько минут форменный человек протягивает билеты и говорит, что мы можем проходить регистрацию. Все! Мы летим! Мы летим на Григория Паламу, и по молитвам святителя Григория Паламы. Всякий раз, получая Божию помощь, восторгаешься по-новому. К этому нельзя привыкнуть. Все случаи – как снежинки в небе, и все отклики – как ледяные узоры на стекле. Эоны, эоны разнообразия. Потому что у Бога всего много. Где бы и нам иметь столько благодарения!

ПРЕРЫВИСТОЕ ДЫХАНИЕ
На заре жизни даже малое искушение кажется трудным подвигом и горем. Пост – бесконечным, а та же сессия – жутким несчастьем. Берешь вдох – и как в воду – нырк! – в озеро, в море, в пруд, - словом, в пучину вод, чтобы опрометью – на воздух, на берег, в теплое полотенце. Наивно полагая, что горше и хуже ничего не бывает. Что потом – будет гораздо легче. Миновал Рождественский пост – раз! – выдох. Сессия – опять вдох на время, бездыханность – чтобы после выдохнуть с двойным счастьем. Полон радости, с легким сердцем бежишь через столицу к двери дома. Ну вот, теперь можно порадоваться, планов на короткую передышку между экзаменами настроить…
Телефонный звонок как звонок. В ожидании праздного разговора спокойно идешь к трубке... Так переворачиваются планы вверх тормашками. Так наступает Всемирный потоп и гибель Помпеи. Воздуха на этом глотке не совсем хватило. Теперь – сию минуту - паковать чемоданы и со всех ног – на Павелецкую. В Саратове ночью увезли дядю в тяжелом состоянии. Диагноз не совсем ясен – что-то с легкими. Теперь и мне не хватает дыхания. Не раздышишься на два города. Прерывая дыхание, лететь на другой конец страны?
…Жаркими июльскими днями на даче под Саратовом, под сенью вишенных веток, мы сиживали в матерчатых шезлонгах и вели долгие пространные беседы о науке и религии. Ему, автору нескольких диссертаций – своих и чужих – автору изобретений и книг, открывшему для себя мир на изломе атеистической наукообразности, было очень непривычно слышать иррациональные объяснения сущим вещам. Беседовав изредка, хаотично, чуть ли не раз в два года, мы раскланивались в идеологических реверансах. Церковь оставалась для него только понятием, примерно таким же, как интерференция Гюйгенса или стробоскоп…
Теперь болезнь, и тяжелая, он не крещен, да и уговоришь ли? Захочет ли вовсе говорить? Звоню одному московскому батюшке. Советует везти научную книгу о бытии Божием. Какие тут книги? Трубки, капельницы, боль, одышки…
Звоню о.Н. в другой город. «Бери крестик, святую воду и крести его мирским чином». Слов нет – это единое на потребу. Только легко сказать! Иди и крести его, когда столько лет был против, да еще такое, размером с ту же диссертацию, воздвигал обоснование.
Делать, однако, нечего. До невозвратности, до Вечного, один шаг. Задача, которой никакой философией не проймешь.
Дома есть пол. Теплый паркет. Еще более теплый диван. Упасть и причитать: не смогу, не справлюсь. Может, как-то по другому? А полегче задачу никак? Это только в математике так. Ну, плохой я решатель, не решу эту, другую задачу возьму. А здесь не быва-а-ает другой! Сегодня 6 февраля 1998 года, и этот день принес вот этому человеку вот эту задачу. Обмену не подлежит. Апелляции не бывает.
…В Саратове минус 30 по Цельсию. Школы закрыты. А я еду с девятилетним ребенком. Добираемся короткими перебежками. От троллейбуса до больничного корпуса всего метров триста. За эти сотни шагов нос белеет и совсем теряет чувствительность. Для жары – пространные беседы в тени вишневого сада, для решения предсмертных задач – лед и окоченение.
Отделение закрыто для посетителей. Проникнуть за тяжелые металлические двери - это еще один барьер. Благо - есть прихваченный с собой из Москвы белый халат! – тайком пробираемся вовнутрь.
Ну вот, нас уже ждут. Приветственные речи, объятия, привычные шутки. Разговор о лекарствах с рефреном: «Ничего, как-нибудь прорвемся!». Прорвемся куда? Известно, что каждому без исключения человеку Господь дает хотя бы один шанс узнать о Нем. И ты сейчас – как свидетель Священной истории этого человека. Которая именно из-за тебя может не случиться!
О пустяках можно говорить бесконечно. И все они будут казаться первой важности.
Мой вопрос – предложение выглядит громом среди ясного неба. Диво дивное – для меня. Дядя спокойно соглашается креститься тотчас. В палате шесть человек, а он в порядке вещей вдруг заявляет: «Давай! Прямо здесь?» Даже я теряюсь от такой решимости.
Не все так просто. Прежде чем задать вопрос, я втайне молилась. Молилась про себя и вперемешку с буквами самого вопроса… Слово в пространство – слово в уме: «Господи, помоги!»
Враг исхищает средоточие и уносит с собой, как, саквояж, мысли. После каждой фразы во время крещения говорят поэтому «Аминь!» « Крещается раб Божий Владимир во имя Отца – Аминь! И Сына – Аминь! И Святаго Духа – Аминь!» Первый раз забываешь, начинаешь все снова…
Слава Богу за всех, кто помог и благословил. Слава Богу за все, потому что невзирая на временное улучшение, когда амплитуда стала так велика, что перевернула Цельсия на все шестьдесят с лишним градусов, в невозможную жару, спустя пять месяцев, скончался раб Божий Владимир. Его отпели по христианскому чину. А невесть откуда появившийся строгий иеромонах сказал назидание всем прощающимся.
За него можно молиться. Он не совсем ушел от нас, а только на время. На наше время. Нам еще остается дыхание, чтобы – в надежде - услышать иное, без цезур и пауз, Дыхание Вечной Жизни.

Наталия Гудкова