Кто-то сочтет врача больницы скорой медицинской помощи Ивана Дуданова волшебником. На его счету огромное количество поистине уникальных операций. Он занимается реплантацией (или, говоря простым языком, пришивает) пострадавшим в авариях и катастрофах людям ног и рук, восстанавливает сосуды в пораженных гангреной конечностях. Иван Дуданов известен не только по многочисленным публикациям. Он - большой авторитет среди коллег, заведующий кафедрой хирургии Петрозаводского университета, профессор. Сегодня уважаемый врач - гость нашей газеты.

- Иван Петрович, ваш собственный выбор профессии можно считать случайным? Вы никогда не задумывались: если не врачом, то кем?

- Я точно знаю, что в моем роду, а он очень древний, врачей не было. Детство прошло в маленьком городке Куйбышевской области. В тот год, когда я закончил школу, на одного из выпускников пришло приглашение, гарантирующее поступление в Ленинградскую военно-медицинскую академию. А поскольку учеба в этом вузе фактически заменяла службу в армии (служить, конечно же, не хотелось), я согласился и поехал сдавать экзамены в Питер. Экзамены сдал успешно, но в академию не попал, а прожил по-настоящему пролетарский период своей жизни - целый год трудился на крупном военном заводе слесарем-инструментальщиком. И работал не просто с железками, а на современных станках. Эта тонкая, скрупулезная работа, требующая терпения и определенных навыков, мне так нравилась, что я подумывал уже, не остаться ли на заводе. Но самое главное - эти навыки помогли мне спустя годы в моей основной профессии - хирурга, которую я получил в Первом Ленинградском медицинском институте. Ведь хирургия - это тоже ремесло, только гораздо более тонкое.

- Каждый день хирург видит то, что у обывателей как правило вызывает чувство страха, отвращения и брезгливости. Как с этими чувствами борется профессионал? Помните свою первую операцию - от вида крови плохо не стало?

- Я помню все свои операции и каждого пациента. Конечно, любой врач слукавит, если скажет, что не преодолевал когда-то этих чувств. Но это быстро проходит. Когда видишь страдания больного, например, лишившегося руки или ноги, то думаешь не о собственных эмоциях, а о том, как мгновенно оказать ему помощь, облегчить страдания. Даже мысли: "приятно - неприятно" не возникает. А страх перед неудачей, перед плохим исходом операции остается всегда даже у самых опытных хирургов. Он и не должен исчезать.

- Иногда операции длятся часами. Как удается выдерживать такие физические нагрузки?

- Самая сложная в моей жизни операция длилась двенадцать часов, остальные, в среднем, четыре-пять часов. Конечно, бывает очень трудно выдержать такие нагрузки - не есть, не пить, проводить все время на ногах, но самое главное - постоянно находиться в напряжении, выполнять очень тонкую работу. Когда мы делаем операции по реплантации органов и тканей, приходится работать в увеличительных очках - микроскопе, сшивать микрососуды размером в доли миллиметров нитями толщиной в микроны. Чтобы выдержать, нужно приложить максимум усилий. Когда становится совсем трудно, нам дают возможность на минутку отвлечься - глотнуть сладкого чаю для поддержания сил. Машины и те требуют дозаправки... Немногие понимают, что такие операции - это не какие-то отдельные эпизоды в жизни врача, а образ существования. У нас в больнице, как на передовой, врачи работают каждый час, каждую минуту, каждую секунду - и так круглыми сутками, через день, а то и чаще.

И потом еще долго думаешь об операции, еще и еще раз прогоняешь ее в уме. Мне свои операции даже снятся ночами¦

- А когда же отдыхать?

- А врачи по-человечески вообще мало когда отдыхают. Посудите сами, где бы мы ни были - на воде, в самолете или в поезде, всегда должны быть готовы оказать помощь тем, кто в ней нуждается. И не только потому, что давали клятву. Это уже как-то заложено в сознании. Меня однажды вызвали на срочную операцию прямо из Петербурга. Приехал.

А для души... Мне бы, конечно, хотелось завести дачу, но на это требуется много времени, усилий. Заниматься сельским хозяйством просто некогда. Есть даже такая поговорка: "Если завел дачу, значит, покончил с наукой, с профессией".

- Не всегда попытки спасти человека бывают удачными. Как вы переживаете эти неудачи?

- Никаких особенных способов нет. Обычно я нахожу понимание и поддержку в своей семье. Моя жена - тоже врач и поэтому ей близки мои проблемы. Она знает, что такое рабочий день хирурга, ночные дежурства, экстренные вызовы. Знает, как поддержать меня в трудную минуту. И несмотря на это, бывали и у меня ситуации, когда просто опускались руки.

Врачи нашей больницы взялись за очень сложную научно-практическую тему - оказание помощи больным с критической ишемией, прежде всего - нижних конечностей. У нас в России больных, которым ампутировали ноги, очень много. Мы же, внедрив кое-какие новшества, поставили перед собой цель - не выполнять ни одной ампутации без попытки реконструктивной операции. Число больных с поврежденными органами огромно. Они поступают к нам часто уже с гангреной, но мы пытаемся "шить" даже тогда, когда вероятность спасения - всего один процент из ста. Конечно, получается не всегда. Были случаи, когда реплантировать орган так и не удавалось: пальцы, нижние конечности приходилось удалять. После таких неудач переживаю не я один, но и вся наша бригада.

Когда такое происходит, я, конечно же, пытаюсь осмыслить, проанализировать свои действия. Главное - исключить собственные ошибки, ну, а если они и были - раскрыть их и признать. Только тогда есть возможность что-то исправить. Самое опасное - это списывать собственные огрехи на какие-то внешние причины. Дескать, больной какой-то сложный, нехороший, болезнь как-то по-особенному протекает, родственники одолевают...

- Гиппократ считал, что настоящий врач всегда должен обладать даром предвидения, быть немножко волшебником, уметь "предузнавать и предсказывать у больных и настоящее, и прошедшее, и будущее"¦

- Не знаю, как насчет колдовства, но в одном уверен абсолютно: сквозь суперсовременные аппараты больного можно увидеть насквозь, но никто, кроме врача, не способен лучше поставить диагноз - по внешнему виду, по запаху, по многим другим признакам. Аппараты только подтверждают предположения медиков. А ведь это почти что волшебство.

- Вы начали серьезно заниматься наукой еще до того, как по стране прокатилась волна перестройки и всеобщая коммерциализация постепенно охватила медицину...

- К сожалению, коммерция в медицине - это тенденция нашего времени, и она уже оказала пагубное воздействие на многих специалистов, которые в погоне за рублем забывают о своих прямых обязанностях.

Кстати, перестройка не только сделала медицину коммерческой, но и открыла для врачей возможность контактировать со своими зарубежными коллегами, и это несомненный плюс. В 1987 году Горбачев подписал договор о сотрудничестве между СССР и Францией в области высшей школы. В документе оговаривались условия, по которым происходил обмен стажерами. Так уж случилось, что моя биография удовлетворяла и нашу страну, и Францию. К тому времени мне было около тридцати лет, я был женат, закончил аспирантуру на базе Петрозаводского университета и кафедры в республиканской больнице, защитил кандидатскую по хирургии. Я выдержал конкурс, восстановил свои пробелы во французском языке. Мне довелось поработать чуть больше года в парижском Центральном европейском госпитале, который входит в Совет университетов Франции, тот что мы называем просто Сорбонной. Конечно, знания и опыт, которые я там получил, поистине бесценны.

- Не было желания остаться во Франции?

- А моими желаниями никто и не интересовался. После двенадцатимесячной стажировки французские коллеги предложили мне остаться - получить диплом и защитить диссертацию, но советские власти выдвинули какие-то совершенно нелепые претензии и заставили меня вернуться. Пришлось подчиниться. Конечно, было обидно уезжать тогда, когда появились хорошие перспективы на будущее. Радует хотя бы то, что контакты нашего университета с француз-ским не прекратились, а наоборот, переросли в тесное сотрудничество. Я бываю там почти ежегодно, читаю лекции для студентов на "неделе иностранного профессора". Мы обмениваемся специалистами, проводим конгрессы, учимся друг у друга.

- Когда бываете в цивилизованном мире, за державу не обидно? На каком уровне находится сейчас карельская хирургия по сравнению, скажем, с московской или европейской?

- Как ни странно, но краснеть не приходится. Когда обмениваешься впечатлениями с коллегами из Москвы или даже зарубежными, понимаешь, что Карелия нисколько не отстает. В области сосудистой хирургии наши специалисты работают на одном уровне с европейскими. У нас в республике делается больше всех в России (по отношению к численности населения) операций по ишемии головного мозга. Еженедельно только в больнице скорой медицинской помощи делаются 2-3 такие операции. Причем оперируются пациенты, уже перенесшие инсульт. Сегодня сосудистые заболевания являются основной причиной всех летальных исходов, и не только в нашей стране, а во всем мире. От сердечно-сосудистой патологии умирает около 60 процентов людей на земле, то есть почти в два раза больше, чем от травм и онкологических заболеваний. Так что актуальность проблемы повышения уровня сосудистой хирургии не вызывает сомнений. Конечно, для внедрения каких-то новшеств нужны материальные затраты. Мы работаем на простом больничном оборудовании, зарубежные коллеги оказывают нам помощь - поставляют шовный материал, протезы, современную технику. Причем делают это абсолютно бесплатно, просто во имя общего дела...

- Хотели бы вы своим детям такой же судьбы?

- Моя дочь Ирина учится на медицинском факультете. Если через пять лет она из всех медицинских специальностей выберет именно хирургию, то я буду очень удивлен, ведь она видит, как выматывается ее отец. Я вообще против того, чтобы женщины становились хирургами. Не хотелось бы, чтобы этот титанический труд перекладывался на их плечи. За рубежом увидеть женщину за операционным столом - редкость. У нас же, в России, особенно в последние годы, почему-то наблюдается совсем другое. В нашей больнице скорой помощи уже сегодня женщин хирургов столько же, сколько мужчин. Просто невероятно, как наши дамы выдерживают колоссальные физические и эмоциональные нагрузки.

Не исключено, что и сын, пока он еще совсем маленький - первоклашка, захочет продолжить дело родителей. И все же - я никогда не скрывал этого - надеялся, что дети изберут себе другой путь, может быть, не такой сложный.