Газета Русский Курьер :: Непридворный художник

Никас Сафронов входит в четвёрку самых известных художников. Его ставят в один ряд с Глазуновым, Шиловым и Церетели

Иногда Никас Сафронов жалеет, что не пришлось рисовать Ленина и Брежнева.

Никас Сафронов родился 8 апреля 1956 года в городе Ульяновске. После 8-го класса год учился в мореходном училище в Одессе (1972 г.), но оставил его и поступил в Ростове-на-Дону в художественное училище (1973–1975 годы). Недоучившись, ушел служить в армию (Эстония, г. Валга). Затем жил в Литве, сначала в г. Паневежис, где работал в театре Донатаса Баниониса художником. Затем поступил в Вильнюсский художественный институт (1978–1982 годы), где учился по классу дизайна.

Автор портретной галереи знаменитостей мира – президентов и премьеров нескольких стран, творческой богемы, среди них – президент Турции Демирель, актер Джек Николсон, режиссер Никита Михалков, актриса Софи Лорен и другие.

Как и у них, у Сафронова неоднозначная репутация – «человека-скандала», который умудрился перерисовать всех мало-мальски и очень известных людей и заслужить репутацию придворного художника. Портреты приносят Сафронову славу, связи, состояние и головную боль.

– Как вам удается выходить фактически на недоступных людей?

– Ого, почти скромно. И потому вам открыты двери наверх, например, к мэру Москвы Юрию Лужкову или в Кремль?

– Лужков мне всегда был интересен. А тут повод – мэрия предложила мне купить квартиру как творческому лицу не по коммерческим расценкам. Познакомил нас Иосиф Кобзон. Он привел мэра сюда (мы сидим в мастерской художника, окна которой выходят на памятник Юрию Долгорукому и откуда виден угол здания столичного правительства. – В.Е). Так родился портрет Лужкова. Квартиру, кстати, пришлось продать, но хорошие отношения с мэром остались. Друзьями нас назвать сложно, но приятелями – да.

– Тем, от кого вы зависите, дарите их портреты или продаете?

– Когда я чуть ли не атакой взял приемную Валерия Шанцева, он с порога спросил: «Что тебе надо?» «Ничего», – отвечаю. «Ты первый человек, который за год ничего не попросил». «У меня к вам маленькая просьба», – признаюсь. «Вот видишь, – он даже не удивился, – говори». «Хочу написать ваш портрет».– «Что за портрет?» – спрашивает. «Дружбу», – отвечаю. «Самое дорогое просишь, – он сделал паузу. – После того как меня друг предал, друзей у меня нет». Когда я написал его портрет, он сказал: «Никас, то, о чем ты просил, у тебя есть». Я ни разу к нему не обратился. И у Лужкова я не просил ничего. Я писал этих людей как историю. Все остальные, да, мне платили и платят.

– Как думаете, что заставляет людей известных и успешных тратить время на позирование?

– Они понимают, что уйдут, а картины – это живые существа. Они живут тысячу лет. Я даю гарантию на тысячу лет.

– Как вы все успеваете – заказы по всему миру, светская жизнь, дружба с сильными мира сего?

– В свое время я посмотрел фильм «Журналист». Там герой приезжает к любимой, а у него каждая минута на счету. Он быстроту своего приезда компенсирует натиском, бешеным темпом деловых встреч, что поднимает жизненный тонус у всех. Люди, которые чего-то хотят добиться, должны быть деятельными. Меня иногда одолевает лень, но вспоминаю своих спившихся однокурсников или братьев-музыкантов – талантливых, но не деятельных, поэтому мне приходится их содержать. Но я им благодарен: они дают мне возможность держать темп.

– Однажды в Париже с Бельмондо мы пришли в кафе. Там пресса, фоторепортеры. Он прошел так, чтобы его отсняли все, рассчитав каждый кадр, каждое мгновение. И ушел. У меня этого нет. Я могу быть неловким, скованным, смешным, могу выключиться из ритма на несколько дней…

– Это вы-то, мастер эпатажа, светский лев и завсегдатай престижных тусовок, не можете создать о себе нужное впечатление?

– Я знаю, что могу. Я пишу картины, и они останутся в истории.

– А как же фирменный стиль Никаса Сафронова, умеющего со всеми быть знакомым, завтракать с министрами, обедать со звездами, ужинать с президентами?

– Наверное, наследственность. Все мои родные по отцовской линии до деда были священниками. В 1648 году мой пращур Софроний освятил волжскую местность на семи холмах и стал одним из основателей города Симбирска. Я, когда учился в художественном училище в Ростове, работал в церкви, собирался поступать в семинарию. Но желание написать свою картину и момент тщеславия не дали мне этого сделать. Может, когда-нибудь я уйду в монастырь. Его я строю в честь мамы в Ульяновске. И кто знает, может, я там буду священником? Наверное, лет в пять-шесть из Ульяновска Москва мне представлялась городом-сказкой. Казалось, там люди ходят в белых одеждах, на улицах растут яблони и вишни, их не надо красть, как мы пацанами это делали, а подходишь и рвешь, сколько надо. Этот заоблачный образ Златоглавой поник в моих глазах, когда лет в шестнадцать сюда приехал впервые. Город показался бесконечным, как Красная площадь, а объем отношений такой, что еле-еле видно друг друга. Это как представление о море – синем-синем, а когда его видишь, оно кажется недостаточно синим. Москва, не белокаменная, а серая и будничная, не академическая, а с пьянчугами, требовала привыкания. Я не почувствовал, что это мой город, и уехал учиться в Ростов-на-Дону, потом в литовский Паневежис, откуда родом моя мама. Работал художником в театре Донатаса Баниониса, потом перебрался в Вильнюс.

– Так было вначале. Я часто возвращался в Вильнюс к любимой девушке. Я тогда сох по внучке Розы Люксембург. Однажды не захотел из Москвы уезжать. Под утро открываю окна, жарко было, и такая красота, спокойствие… Я рву билет в Вильнюс и понимаю, что встретил другой город. Его Красная площадь стала моей – маленькой и уютной, пьяницы – философами. Я понимаю, что вот тот мог стать полководцем, тот – ученым, тот – писателем. Но что делать: у страны происходит перелом в сознании, а эти люди выпали из этого течения.

– У вас иначе. Столица вас сразу не приняла, а теперь никто не усомнится, что вы столичная штучка. Это судьба?

– Не Москва меня не принимала, скорее, я ее не принимал и этим расположил к себе.

– Есть предложения, которые вы отклонили, а теперь жалеете об этом?

– Да. В 80-е годы приходили люди из КГБ и в обмен на отказ выставляться на Западе обещали дать возможность писать Брежнева и даже Ленина. Я отказывался. Теперь жалею об этом. Я отказывался писать историю. Но ничего не проходит бесследно. Теперь я выбираю, кого хочу писать. У меня в очереди четыре президента – Лукашенко, Фидель Кастро, Ислам Каримов и президент Перу.

– Много слухов о том, что президента Путина вы писали по фотографии. Это так?

– Нет. Наброски я делал еще в 1998-м в Питере. Их увидел знакомый Путина и попросил их у меня, чтобы ему передать. Я отдал. В 1999-м мы встречались тогда с премьером Путиным, и я извинился за приблизительность набросков. Он ответил: «Ну, я же вам не позировал». Я попросил его об этом. Основой стали наши личные встречи и мои наблюдения.

– Как вы думаете, почему именно вас обвиняют в том, что вы часто рисуете с фотографий?

– Впрямую писать с фото глупо. Пытались древние еще при Леонардо да Винчи использовать зеркала, чтобы изображение отражалось, но поняли, что только живая связь с предметом создает образ. Мне снимок нужен для вспомогательной работы. Может, отсюда упреки? Но и в студии я не держу человека по семь–десять часов. Когда я рисовал Шанцева, я его не мучил, а наблюдал. Спрашиваю: «Как вас в детстве звали?» «Никак. Нет, кстати...» – глаза у него начинают блестеть, он вспоминает детскую кличку, и я ухватываю основу личности.

– Репутация придворного художника вас устраивает?

– Я не придворный художник. Недавно был конкурс стриптизерш. Из всех членов жюри победительницы почему-то меня вытащили на сцену, раздели до трусов, я приобнял девушек. В СМИ появился фотомонтаж – я с девушками на фоне моего портрета Путина. И команда, предлагавшая мне фактически статус придворного художника, исчезла. Я свободен и рисую людей, неугодных этой власти. Джохара Дудаева, например. Я оставляю историю, которую люди не успевают рассмотреть.

– Всегда переживаю, когда меня поливают грязью. Читал, будто Путину не понравился мой портрет. Но я-то знаю другое. Ему не нравятся его фотографии. По поводу портрета он через помощников передал слова благодарности… Сколько бы Путина ни рисовали, мой будет лучше. Я увидел то, что не увидят другие.