Кирилловы лавры

Однажды кто-то из его друзей, кажется, Олег Табаков, сказал: "Если бы секретари обкомов хотя бы немного походили на Кирилла Лаврова - социализм продержался бы пару столетий". Увы, секретарей было много, а Лавров - один. И его фантастического обаяния, удивительной теплоты и человечности, честности и прямоты, и радостной улыбки святого, которой он так щедро наделял своих героев, вот этих самых секретарей, красных директоров и прочих столпов социализма, на всех просто не хватило. И социализм ушел со сцены. А Лавров на ней остался. И сегодня Кириллу Юрьевичу 75 лет.

Это, конечно, полный бред. Скорее всего, паспортистка напутала, потому что в 75 лет нормальные люди ходят по поликлиникам, смотрят "мыльные оперы", в крайнем случае собираются на митингах КПРФ. Но уж никак не руководят прославленным театром, не выходят на сцену и не выглядят со сцены и вблизи ну максимум на 50.

-- Кирилл Юрьевич, ну зачем весь этот юбилей? Это театральный розыгрыш? Ну какие три четверти века, когда за вами по ступенькам не поспеешь?

Мы сидим в кабинете художественного руководителя Большого драматического театра имени Г. Товстоногова. Вернее, это я, тяжело переводя дыхание, тяжело плюхнулся на стул, а вот хозяин кабинета, закурив очередную сигарету, даже не присел, а склонился над юбилейным буклетом, который только что доставили из типографии.

-- Спорт, дорогой мой, безусловно спорт. Вот смотрите, -- с перевернутой страницы, откуда-то из довоенного далека мне улыбался симпатичный пацан в спартаковской футболке. - Это хавбек юношеской команды ленинградского "Спартака" Киря Лавров. И до сих пор футбол мне снится, ну почему не стал я футболистом? - он засмеялся, и небольшой кабинет вдруг заполнился органно-бархатным смехом. - Вот видите, как о футболе, так сразу стихами. Ей Богу, я бы сейчас классным администратором команды мог быть. Не тренером, нет, именно администратором. Следил бы за бытом ребят, форму им покупал, бутсы, любил бы их как родных.

-- А чего же не тренером?

-- А Бог не дал. Вы, наверное, обо мне по ролям судите, а на самом деле я очень мягкий и нерешительный человек. Тренер, как и театральный режиссер, обязан быть диктатором. Человеком, который ради поставленной цели не жалеет ни себя, ни других. И твердо этой цели добивается. А я по сути - мямля и всякий раз в сетях сомнений. А потому и жутко завидую решительным и смелым людям. Людям идеи. Таким, как Сергей Павлович Королев или Гога Товстоногов.

-- Ну знаете, по тому образу главного конструктора, что вы создали в "Укрощении огня", уж никак не скажешь, что вы мягкий и нерешительный.

-- Так то - кино, игра и лицедейство. Вы представляете, если бы у каждого своего героя я хотя бы понемногу отбирал что-нибудь для себя. У Королева и Ленина, Астрова и Барона. Я же больше ста ролей сыграл. Так вот, не человек бы был, а супермен. Увы, упал занавес, выключили мотор, и актер снова остается наедине с самим собой, таким, каким он есть на самом деле. Не лучше и не хуже.

Сейчас вот все чаще остаюсь со своими болячками. Но я умудрился с ними договориться: каждый живет своей жизнью. Они сами по себе. Я сам по себе. Иногда, правда, встречаемся, советуемся, как дальше сосуществовать. Вот недавно договорились - кончится вся эта юбилейная лабуда, возьму снова ракетку -- и на корт. Я ведь 35 лет как заядлый теннисист. Еще Ельцина никто не знал, а я уже за мячиком бегал. И вот что удивительно: на корте или на футбольном поле мне сам черт не страшен - хоть против Сампраса, хоть супротив Де Бура. Но до сих пор как слышу глас помрежа: "Лавров, на выход", -- дрожь в коленках - туда ли я иду. По мне ли эта сцена. С самого начала в театре я ощущал себя белой вороной, залетевшей не в свою стаю. И всю жизнь боялся, что залезаю не на свою высоту, откуда когда-нибудь рухну со страшной силой.

-- А как вы вообще на сцене оказались? Вот смотрю: Лавров - футболист, Лавров - солдат авиационного полка.

-- А... Это я в 46-м на Курилах. Техник-механик эскадрильи бомбардировщиков Пе-2. Я ведь жутко рвался на фронт. Мне было 16, и каждую ночь и каждый день я жаждал бить фашистов. А в Новосибирске, где наша семья находилась в эвакуации, даже сбежал с завода и был на всю область объявлен дезертиром трудового фронта. Но я все-таки поступил в военное училище, в 45-м закончил его в звании старшего сержанта и был отправлен на Курилы, которые только-только освободили от японцев. И целых пять лет на краю земли, на аэродроме, который пленные американцы построили для японцев, дышал этим роскошным запахом уходящего ввысь самолета.