Помещая новую публикацию о культурной ситуации в Борке, «Рыбинская среда» надеется, что внимательный читатель увидит в ней яркую иллюстрацию той самой схемы обустройства России, о которой пишет и говорит Александр Исаевич Солженицын

БОРКОВСКИЕ ЛЕТОПИСИ

Считается, что в империях обиталищами настоящей, большой культуры являются настоящие, большие города. Маленькие поселения довольствуются лишь культурными крохами, которые милостиво посылает им метрополия, либо обзаводятся собственными домашними «культурками», не имеющими никакого значения для прочих частей государства.
Мнение это в значительной степени справедливо. Если во времена племенной и феодальной раздробленности люди проживали жизнь, редко покидая свои родные, как правило, небольшие, вполне умопостигаемые территории, им волей-неволей приходилось самим обустраивать собственное культурное существование. Так жили некрупные, но вполне своеобразные городки Древней Руси. То же самое было и в Западной Европе. А, коли забираться совсем уж в глубь веков, то и греческие полисы редко имели 20 тысяч населения, как в Афинах. Тем не менее, имена обитателей этих полисов хранятся в культурных анналах и поныне.
В централизованных государствах столицы, да и просто большие города обладают для провинциальных талантов магнетической притягательной силой. Со своей стороны метрополисы, нуждаясь в притоке свежей мысли и крови, охотно принимают в свое лоно тысячи этих искателей «славы и добра». Принимают, переваривают и лишь немногим дают то, ради чего те явились, – место в столичной элите, или говоря теперешним языком – в тусовке. Но и неудачники, испытав себя на столичном поприще, не спешат возвратиться в родные пенаты – находят свое место во второстепенных и третьестепенных тусовках или просто исчезают в бездонной пучине андеграунда. Девиз Цезаря – «лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» – мало кого вдохновляет. Так было и есть почти всегда и везде. Но именно, что «почти»...
Великий писатель и философ Плутарх большую часть жизни провел в небольшом греческом городке Херонее. Римская империя в эту пору простиралась от Дуная до Гибралтара и от Британии до Египта. Рим являлся миллионным городом, и для него Херонея была глухой провинциальной дырой. Тем не менее, сочинения Плутарха доходили до самых имперских окраин страны, оказывая огромное влияние на дух, интеллект и политику римлян. Просвещенные римские императоры не раз обращались к философу с предложением перебраться в столицу. Мол, что ты там сидишь в своей деревне?! На что Плутарх отвечал: «Херонея, конечно, маленький городок, но, если я его покину, он станет еще меньше». Достойный ответ. К сожалению, Плутархи встречаются столь же редко, как и просвещенные правители.
* * *
Столь пространное вступление понадобилось мне, чтобы перейти к заявленной теме – ретроспективному взгляду на культурную историю Борка, то есть на ту «культурку», которую обитатели его созидали в течение десятилетий и, которая, естественно, испытывала свои взлеты и падения. Однако прежде чем перейти к делу позволю себе еще несколько замечаний:
А) Аз многогрешный взялся за этот труд, не тщась стать летописателем Борка, а единственно из-за опрометчивого обещания, данного мною в минуту слабости зам. дир. ИБВВ В.Т. Комову. «Не давши слово – крепись, а давши – держись», но, может быть мой скромный опыт послужит толчком новых борковских Несторов и Пименов.
Б) В Борке имеются четыре музея, что, безусловно, является культурным феноменом. Однако, деятельность их остается вне моего рассмотрения, ибо об этом лучше расскажут сами музейные работники.
В) Засветился Борок и на литературной ниве. Про обширное литературное наследство Н.А. Морозова я уже и не упоминаю, но здесь же проживает автор известной книги «След динозавра» И.А. Яковлева. Интересную популярную книгу про подводный мир водоемов написал В.Б. Вербицкий. Широко известна книга Б.С. Внучкова «Узник Шлиссельбурга». На меня лично огромное впечатление произвели недавно напечатанные материалы из архивов Б.С. Кузина – заместителя директора по науке И.Д. Папанина. Друг четы Мандельштамов (за что и отсидел в свое время положенный срок), друг Л.Н. Гумилева, – он и сам был оригинальным мыслителем и писателем, и, отнюдь, не только в специальной научной области. Однако разговор о литературе заслуживает особого места, к тому же она является не специфическим Борковским феноменом, а направлена во внешний мир и там благополучно существует.
Г) Я же собираюсь писать о культурных явлениях в то или иное время захвативших достаточно большие группы Борковских обитателей, о явлениях, по большому счету никому, кроме жителей Борка, не интересных, то есть о самодеятельности. Слово «самодеятельность» в устах рафинированной интеллигенции имеет пренебрежительный оттенок. Я же считаю, что смысл у него самый положительный: самодеятельность это деятельность свободных, независимых людей, продиктованная исключительно их внутренними потребностями и не зависящая ни от конъюнктуры, ни от политики, ни даже от денег.
Д) Автор обратился к некоторым участникам ниже описанных событий с просьбой поделиться своими воспоминаниями и впечатлениями, и получил ответы, заставившие усомниться в существовании такой науки – история. Вроде бы и события происходили, и люди в них участвовали, но аберрация памяти и субъективность впечатлений рисуют картину, словно и события это были разные, и люди вовсе не одни и те же.
Е) Поскольку заметки эти субъективные, то в них будет описываться время, которое автор мог наблюдать собственными глазами, то есть с середины семидесятых годов по наши дни.
Ж) И, наконец, я должен извиниться перед теми действующими лицами, имена которых не попадут на эти страницы или будут фигурировать под псевдонимом «и др.». Увы, память моя не абсолютна, а если уж быть совершенно скрупулезным, то перечисление имен заняло бы пару страниц, что сильно загромоздило бы текст.
* * *
«Наука» и «культура» – понятия в чем-то близкие (не даром их часто употребляют с соединительным союзом «и»), однако, далеко не идентичные. Мне лично доводилось дискутировать о поэтике Кортасара с нарьянмарским плотником и встречать докторов наук, которые о Кортасаре слыхом не слыхивали. И все же нельзя отрицать, что высокий образовательный ценз, задает и определенный культурный уровень. Борок – научное поселение, то есть образованных людей здесь достаточно много, а посему и местная культурная самодеятельность развивалась не в направлении, например, резьбы по дереву или плетения из лозы, а имела свои специфические черты. Разумеется, есть в Борке и свои прекрасные резчики, да что там резчики – скульпторы! – достижения их никто умалять не намерен, но, как уже говорилось выше, речь здесь пойдет о явлениях не уникальных, но массовых.
Первым делом о чтении, ибо чтение, на мой взгляд, тоже явление культурной самодеятельности. В последней четверти прошлого века Россия была читающей страной, может быть, даже патологически читающей. Много читали в городах, однако, деревенский досуг оставлял куда больше возможностей для этого несуетного занятия. Думаю, что в ту пору по количеству литературных журналов, выписываемых на душу населения, Борок давал фору обеим столицам – культурной и наоборот. Начать разговор на улице со слов: «А ты читал… в «Иностранке» («Новом мире», «Неве» и т.д.)?» – казалось совсем не диким. Ну, а если компания собиралась в стационарных условиях, например, за столом, разговорам о литературе не было конца. Можно презрительно скривиться, мол, что они находили в этой подцензурной насквозь идеологизированной писанине. Однако делать этого не стоит. Во-первых, литература того времени вовсе не была насквозь идеологизированной. Во-вторых, советская школа перевода всегда радовала читателей наиболее совершенными образцами западной прозы. Когда стало можно переводить абсолютно все, оказалось, что основная работа на этой ниве уже сделана, и сделана в высшей степени качественно. В-третьих, самиздат тоже не миновал Борок и, появившись на страницах толстых журналов, не так уж много он принес настоящим читателям. Кстати, и к качеству самиздатовской литературы может быть не меньше претензий, чем к самым махровым образцам соцреализма. И наконец, в-четвертых, по прошествии времени цензура не кажется таким уж абсолютным злом. С одной стороны ее гнет заставляет авторов оттачивать стиль, а с другой… мне думается, что для культуры лучше было бы, если бы Владимир Сорокин и до сей поры оставался второстепенным деятелем свердловского андеграунда, а Виктор Ерофеев – автором пары рассказов в альманахе «Метрополь».
Всем памятно, как подскочили тиражи толстых журналов с началом перестройки. Разумеется, борковчане читали их взахлеб. Читали, изумлялись, спорили с пеной у рта. И вот это уже был явный перебор. Привычка доверять печатному слову (естественно, с поправкой на идеологию) сыграла с нами дурную шутку. Какой только экономический, идеологический да и художественный бред мы не воспринимали как пищу для ума!? Ах, если бы для ума! Взять хотя бы знаменитый сборник «Иного не дано». А почему, собственно, не дано? Почему нам опять предлагают идеологическую альтернативу, когда свободный человек имеет широкий спектр возможностей выбора? Никто тогда об этом не задумывался. Вернее, не задумывались читатели, в то время как сочинители подобных опусов прекрасно знали с какой стороны у бутерброда масло… Впрочем, я отвлекся, описывать историю страны – не моя задача.
Итак, на сей день Борок имеет то же, что и вся Россия. В стране около 130 тысяч библиотек. Тиражи самых известных литературных журналов колеблются в пределах 3-8 тысяч. То есть далеко не всякая библиотека имеет возможность их выписывать. (Борковская иногда выписывает с помощью спонсоров). Из моих знакомых журналы выписывают двое. Может быть, есть и другие подвижники духа, но как их теперь распознать? Конечно, толстые журналы – не единственный вид литературной пищи, однако, думаю, для всякого настоящего читателя возможность отслеживать текущий литературный процесс является вещью важной, одною из тех, которые подтверждают его (читателя) присутствие в данном времени и в данной стране. В этом смысле уничтожение общего литературного пространства является таким же, если не большим, признаком дезинтеграции государства, как и сепаратизм мелких региональных князьков. Логично было бы, чтобы попав в новую ситуацию, широкие массы читателей обратились к неиссякаемому источнику классики. Однако что-то мне не встречаются прохожие, прижимающие к сердцу томики Достоевского или Толстого. Не слышно и разговоров об актуальности этих гигантов и их духовных исканий для сегодняшнего дня. Народ, конечно, пока еще читает, но по преимуществу Донцову, Маринину, и прочих бесчисленных дам, рыхлящих плодоносные поверхностные слои беллетристики. Продукты их жизнедеятельности бывают иногда забавны, но никакого повода для дискуссий они не дают, и посему жанр литературных бесед можно считать отмершим, так же как исполнение сказителями былин или девичьи хороводы. Впрочем, автору хотелось бы, чтобы он ошибался.
* * *
О музыке. Музыкальная самодеятельность существует в Борке на базе Дома Культуры. Имеется в поселке и средняя музыкальная школа. К сожалению, об обоих этих явлениях автор имеет смутное представление. Во всяком случае, отрадно, что из клуба еще слышаться громкие звуки электронной музыки (там все новые и новые поколения акселератов пытаются стяжать славу ливерпульской четверки), а из окон многих домов раздаются фортепьянные аккорды. Жаль будет, если эти звуки затихнут. Опасения, увы, не безосновательны. В течение ряда лет ведутся разговоры о ликвидации музыкальной школы и за это же время она трижды меняла адреса. Недвижимость, господа, недвижимость!
Уместно вспомнить и о другом вполне естественном для научного поселка явлении музыкальной культуры – авторской песне. За годы студенческой юности многие обитатели Борка научились с большим или меньшим успехом перебирать гитарные струны. Не оставили они этого занятия и по сию пору. Навскидку назову лишь несколько исполнителей (как ныне здравствующих, так и ушедших от нас): А. и Г. Биочино, О. Зотов, Е. Кузьмин, В. Терещенко, В. Набатов, А. Романенко, О. Федотов и др. Когда в конце восьмидесятых в Борке была предпринята попытка устроить нечто вроде фестиваля авторской песни, мероприятие это затянулось далеко за полночь и, отнюдь, не исчерпало репертуара и списка желающих выступить. До настоящего времени барды иногда собираются летом на берегу Барского пруда, но сколь нибудь широкой аудитории, кроме окрестных лягушек, не имеют. А могли бы иметь, если бы кто-либо взял на себя труд снова собрать их в определенное время в нужном месте.
Написав «барды», я несколько погрешил против истины, ибо слово это обычно подразумевает автора и исполнителя собственных песен. К сожалению, собственной авторской песней Борок не обзавелся. За одним исключением, но исключением в высшей степени достойным – песнями и музыкой Е. Извекова…
* * *
О живописи и других пластических искусствах. Расцвет живописи в Борке прежде всего связан с именем Ю.А. Захарова. Юрий Александрович – ярославский художник-профессионал появился в нашем поселке в конце 70-х годов. В короткое время он и его жена Татьяна Григорьевна организовали изостудии для детей и взрослых, которые, помыкавшись по разным малопригодным помещениям, наконец, осели в пустующем коттеджике академика Садовского, любезно предоставленном тогдашним руководством ИБВВ. На первых порах во взрослую изостудию записалась сущая прорва борковчан – оно и понятно: деревенский досуг, особенно зимний, оставлял им массу времени для свободных занятий. Однако когда первые успехи миновали, а для достижения новых потребовались новые усилия, большинство студийцев отсеялось, и осталась стабильная группа, которая в последующие годы, колеблясь в составе, числила около десятка человек (Ж. Башкатова, А. Буторин, Е. Кузьмин, В. Корнев, И. Митропольская, А. Палов, Н. Шобанов и др.). Зато уже для них изостудия была как дом родной и даже более того, потому что в редком доме сосуществуют вместе художественная мастерская, дискуссионный клуб, музыкальный салон и просто место, где можно встретиться с друзьями и выпить-закусить по приличному поводу.
Говорят, что, когда Господь распределял людям разум, спортсмены находились на тренировках, актеры на репетициях, а художники на этюдах. В большинстве случаев эта мысль справедлива, однако, Юрий Александрович был не просто художником, а художником и мыслителем, автором оригинальной живописной системы. (Почему я употребляю здесь прошедшее время, хотя Юрий Александрович, слава Богу, вполне жив и даже неплохо себя чувствует, станет понятно из дальнейшего). К сожалению, создать в Борке собственную живописную школу ему не удалось, так как юные воспитанники изостудии, взрослея, естественным образом покидали родные пенаты, а старшие студийцы уже были достаточно заскорузлы в своих художественных воззрениях, и худо поддавались последовательному освоению методики учителя. Посему работа учеников шла под мудрым надзором Мастера, но не всегда в русле его эстетической концепции. Некоторые Борковские живописцы (например, Г. Виноградов, О. Жаворонкова, Е. Кондратьев, С. Мензиков, С. Перова и др.) обладая собственной твердо усвоенной манерой, и вовсе никогда не бывали на студии, что, конечно, отнюдь не умаляет их роли в художественной жизни поселка.
Конец изостудии пришелся на последние годы Перестройки. Кажется, я уже не первый раз упоминаю это политическое явление, возможно, упомяну и еще, а посему позволю себе небольшое лирическое отступление. Один из вождей Третьего Рейха говаривал: «Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к пистолету». В свое время это высказывание звучало как-то... не очень гуманно, однако теперь, с наступлением новых времен, в нем можно увидеть проблески некоторой весьма своеобразной человечности. Ведь, право слово, лучше просто пристрелить жалкое, болезненное, все равно обреченное на смерть существо, чем бросить его в голоде и холоде, скрашивая последние часы лишь мелкими издевками и ненужными мучительствами. Увы, руководители новой, свободной демократической России по отношению к культуре (науке, здравоохранению, образованию – нужное подчеркнуть) выбрали именно последний путь. С изостудии, в частности, была потребована такая плата за аренду полуразвалившегося щитового домика, словно там ютилась не горстка полунищих художников, а находился океанариум, наполненный акулами капитализма. Студия закрылась. Ученики расползлись по квартирам, принялись строчить диссертации. А. Палов очутился аж в далекой Японии. Ю.А. Захаров перешел на положение свободного художника и в этом качестве расписал новый конференц-зал ИБВВ, церковь в поселке Новый Некоуз и детский сад в деревне Марьино. Детский сад, впрочем, вскоре закрылся из-за полного отсутствия детей. (Удивительное существо человек! – Некоторые дикие звери не размножаются в неволе, а он перестал размножаться, когда ему дали долгожданную свободу).
Прошло еще немного лет, и Юрий Александрович появился уже совсем в новой ипостаси – настоятелем храма Святой Троицы в селе Верхне-Никульское. Именно в этом смысле о художнике Захарове я говорю «был», но зато у нас есть отец Георгий, окормляющий паству Борка и окрестностей, а также отдающий много сил реставрации храма.
В настоящее время организованной художественной жизни в Борке нет, хотя, как показывают проводящиеся по случаю выставки, отдельные люди по-прежнему что-то делают. Для меня лично в высшей степени приятными открытиями последнего времени стали скульптуры А. Девяткина и фотоработы В. Вербицкого. Может быть, это и есть правильная жизнь. Ведь как не крути, а художество – дело одинокое. И все-таки утраченного тоже жаль.
* * *
Наконец, о театре. «Наконец» – потому что театр был, пожалуй, самым ярким и оригинальным явлением в культурной жизни Борка. Начало его лежит тоже где-то в конце 70-х годов. Я так часто упоминаю этот период, вероятно, потому что именно тогда в ИБВВ и ГО (геофизической обсерватории) единовременно появилось много молодых научных сотрудников. Скорее всего, это было связано с естественной сменой поколений. Покинув сутолоку крупных университетских городов (Москва, Ленинград, Ростов, Воронеж и др.), и очутившись в сонной тишине деревни, молодежь волей-неволей предприняла кое-какие шаги для организации собственного досуга. Не пренебрегая традиционными на Руси способами убить время, она попробовала придать времяпрепровождению более цивилизованный характер. Как мне кажется, зачатки театра появились с образованием некоего поэтического клуба и проведением капустников, приуроченных к таким праздникам, как День Науки и Новый Год. У истоков этих событий стояли Э. и В. Суховы, В. и В. Щербаковы, Г. и А. Биочино, Б. Куперман, Н Ширкина и другие известные в Борке люди. Понятно, что ни то, ни другое явление не могли быть достаточно массовыми – любовь к поэзии всегда была весьма редкой штукой, да и праздничное застолье, хоть и скрашенное художественной самодеятельностью, для успеха требует достаточно ограниченного круга близких между собою людей. Однако, именно на этих, как теперь говорят – тусовках, вызрела в Борке критическая масса творчески активных личностей. Ну, а где есть критическая масса, там возможен и взрыв.
Первой эту возможность распознала, вероятно, О. Жаворонкова – человек яркий, общительный, наделенный множеством талантов. Именно под ее пером родилась оригинальная пьеса «Садко». В отличие от коротеньких интермедий, перемежаемых танцевальными номерами, как это имело место до сих пор на капустниках, «Садко» была полнометражная пьеса, требовавшая для своего воплощения уже всех обнаружившихся потенций Борка и даже поиска новых. К счастью, таковые нашлись: люди с организационными талантами занялись организацией репетиций, живописцы, под руководством Ю.А. Захарова, изготовили декорации. Е. Извеков написал для спектакля прекрасную музыку. И. и Г. Чуйко и Ю. Герасимов поставили танцы. Швеи-любительницы сшили костюмы. Сами собой завелись звукооператоры, осветители, рабочие сцены, и, что для театра самое главное, выявились в процессе репетиций совершенно великолепные актеры. Подготовка к спектаклю заняла, помнится, не меньше года, и участвовало в ней несколько десятков человек.
Душевной энергии в процессе подготовки было потрачено огромное количество, зато и успех спектакля был огромный. Неизбалованные зрелищами борковчане в течение нескольких вечеров валом валили в дом культуры, пока практически все население поселка не утолило духовный голод.
Следующим проектом О. Жаворонковой был спектакль «Бегущая по волнам» – опять же собственная пьеса по одноименному роману А. Грина. На этот раз народа было задействовано еще больше, декорации стали еще шикарнее, музыка еще изысканнее, спецэффекты еще разнообразнее, а успех спектакля еще оглушительнее. Однако (надеюсь, что сказанное ниже, никому не покажется обидным), грандиозность постановки несколько подорвала силы борковского общества. Конфликты, неизбежные в большом творческом коллективе, длительность работы над спектаклем (а ведь все его участники продолжали вести научную работу, ездить в командировки и экспедиции, растить детей, наконец) привели к тому, что некоторые из былых энтузиастов отошли в сторону от театрального движения, и, пожалуй, даже с некоторым облегчением погрузились в частную жизнь.
По счастью, импульс, заданный О. Жаворонковой, оказался столь силен, что после недолгой релаксации театральная жизнь в Борке возобновилась, правда, на несколько других основаниях. Я бы назвал этот период театральной жизни «актерским». Суть же его состояла в том, что новые постановщики отказались от пышного оформления своих спектаклей, от масштабности сцен, и сосредоточились на возможностях чисто актерской игры. Логика тут была простая: если, находящиеся на сцене пятьдесят действующих лиц скажут по одной фразе, то за это же время пять актеров могут сказать по десять фраз, то есть возможности поиграть у них будет больше. Именно в таком ключе В. Тагунов инсценировал известную повесть В. Шукшина «До третьих петухов» (впрочем, это было еще довольно густонаселенное произведение). Чуть ли не раньше всех в стране Борковский театр поставил великолепную сказку Л.Филатова «Про Федота стрельца» (режиссер Б. Флеров). Впоследствии эта пьеса ставилась еще несколько раз разными режиссерами и в разных составах. Отметились на режиссерской ниве В. Непомнящий («Отель «Танатос») и В. Корнев, поставивший около дюжины собственных сочинений. Последний период жизни Борковского театра совпал с бурными политическими переменами в стране. Не удивительно, что и пьесы в ту пору ставились, в основном, политические. Можно было бы погордиться, что уровень «прогрессивности» в них был никак не меньше, чем у самых прогрессивных перестроечных публицистов, однако задним числом приходится констатировать, что попытки бежать впереди прогресса ведут не столь к скорейшему наступлению светлого будущего, сколь в бездну разрухи. Рухнула страна, рухнул и театр. Впрочем, винить в кризисе театра исключительно общенациональный кризис (как экономический, так и духовный) было бы не совсем справедливо. Любое явление или организм имеют свой срок жизни, относится это и к театру. Уже в последние годы его существования чувствовалось, что каждая новая постановка дается все с большим трудом. И не то, чтобы помехи шли откуда-то извне. Я объяснял себе это явление изменившимся духом времени – лозунг «Обогащайтесь!» плохо сочетается с изначальным бескорыстием самодеятельности. Сейчас я склонен считать, что Борковский театр скончался естественным путем, а изменившийся «дух времени» способствовал лишь ускорению этой кончины, точно так же, как тот же «дух» ускорил естественную кончину миллионов и миллионов конкретных граждан нашей страны. Единственным, кто героически пытался противиться этому процессу, был один из талантливейших наших актеров, а также доктор биологических наук Н. Шобанов. Не видя толку в былых соратниках, он сделал ставку на молодежь, организовав в Борковской школе нечто вроде театральной студии, и силами студийцев поставив несколько спектаклей: «Федота стрельца», «Ночь перед Рождеством», чеховские водевили. Однако сколь бы ни были удачны эти постановки, основой театра все-таки является группа единомышленников, причем, людей достаточно зрелых духовно. Ни того, ни другого от школьников, к сожалению, ждать не приходится, и на сей момент Н. Шобанов свои эксперименты прекратил.
Итак, Борковский театр умер. Но свою роль в жизни поселка он сыграл достойно. И лучшим доказательством тому могут служить слова одного моего знакомого юноши – Андрея Кузьмина – потомственного (с пяти лет) рабочего сцены, который в сочинении на тему «Почему вы любите театр» (тема была выбрана им из многих прочих) написал: «В других театрах я не бывал, но БДТ (Борковский драматический театр) я люблю, потому что...» и далее на трех страницах мелким почерком.
* * *
У прочитавшего эти заметки может сложиться впечатление, что автор их страдает пессимизмом: и то у него закончилось, и другое умерло, и третье прекратило существование. На самом же деле автор, без иллюзий глядя на день сегодняшний, твердо уверен, что пока люди живы, они и читают, и сами скребут перышком или мажут кистью, а когда объявится общественная необходимость в их труде, плоды этого труда сами явятся на свет Божий. Вот и в Борковском клубе ученых возобновляется традиция праздничных капустников. А не с этого ли многое начиналось?

Вячеслав Корнев